А затем невероятный лик Святого Аспект-Императора Трёх Морей воздвигается перед нею – могущественный муж её матери стоит достаточно близко, чтобы она могла коснуться его. И, как всегда, он кажется ей выше ростом, нежели она помнит. Одной рукой он держит брыкающегося и извивающегося Кельмомаса.
– Он был ассасином! – визжит маленький мальчик. – Отец! Отец!
И внутри своей души она кричит Оку:
Но Око отказывается прислушаться. Оно столь же упрямо, как и она сама.
Беспощадно синие глаза её отчима взирают на неё… и, внезапно подёрнувшись восковой поволокой, вспыхивают белым.
Колдовские слова вонзают когти в каждое место – зримое или незримое.
Сияние, подобное высверку молнии. И Святой Аспект-Император исчезает, оставляя её смотреть на то, как множество людей – лордов Ордалии – беспорядочно бросаются со всех сторон к месту событий.
– Дыши!
Возглас её сестры?
Мама хватает Мимару за плечи и что-то кричит, уставившись ей под ноги.
– Мимара? Мимара?
Она глядит вниз, вытягивая шею, дабы рассмотреть то, что находится ниже живота, и видит, как блестят её голени и икры, а пыльная поверхность у ног пропитана чёрным. И лишь тогда она чувствует, как по бёдрам и ступням струится тёплая влага.
Первый приступ острой боли, судорожный спазм чего-то, чересчур глубинного, чтобы оно могло быть её собственным. Слишком рано!
Потрясённая, она хрипит и издаёт жалобный вскрик.
Пройас мёртв.
Мать обнимает её.
Мать обнимает её.
Сорвил падает. Земля сминает его щёку. Кровь струится, вытекая из раны, будто из уха.
Жизнь это голод. Дышать – значит, мучиться, изнывая от невозможности объять и прошлое и будущее… Дышать – значит, задыхаться.
Поверженный, он корчится на коврах. Лорды Ордалии изумлённо кричат. Он замечает среди переступающих ног мешочек с вышитым на нём Троесерпием и видит, как чей-то пинок отбрасывает вещицу назад в то небытие, откуда она когда-то явилась. Изо всех сил он пытается приподнять от земли щёку, но голова его – железная наковальня.
Теперь он может лишь наблюдать, как миг сгнивает за мигом. Может быть, лишь истлевающим присутствием, вечно угасающим светом.
Он всегда сгорал так, как сгорает сейчас. Зеваки бросаются вперёд сборищем беспокойных теней. Сквозь огонь на него с ужасом смотрит прекрасная ведьма. Серва. Она баюкает его голову у себя на коленях, что-то утешающее шепчет и требует:
– Дыши!
Матерь – сама щедрость… рождение…
– Он мёртв, принце…
– Дыши!
Матерь вынашивает всех нас…
– Дыши, Лошадиный король!
Тёплые руки. Колыбель, сплетённая из солнечного света. Колышущиеся на ветру зеленеющие поля – бесконечные и плодородные. Земля, терзающаяся муками невероятной плодовитости.
– Сорвил!
Женское щебетание.
– Ты должен дышать!
Кости его источают ужас.
Шшш.
Шшш, Сорва, мой милый.
Отложи в сторону молот своего сердца… спусти парус своего дыхания…
Заверши труды… прекрати свои игры…
Я обнимаю тебя, милый мой…
Издали заметить врага означает выяснить то, к чему сам он слеп: его местоположение в бо́льшей схеме. Заметить же издали себя самого означает жить в вечном страхе.
Огромные золотые поверхности простирались и вверх и вниз от фигуры инхороя, казавшейся в исходящем от них отражённом свете красновато-коричневой, словно бы вырезанной из потемневшего яблока. Он висел, зацепившись одной рукой за небольшой выступ и упираясь когтями ступней в непроницаемую оболочку Рогов. Висел так высоко, что его лёгкие жгло от недостатка воздуха. Хотя тело его и было привито для соответствия этому миру, оно тем не менее несло в себе знание о том далёком чреве, что его породило, или, во всяком случае, содержало какую-то его частицу. Его душа, однако, ничего не помнила о своих истоках, если, конечно, не считать воспоминанием нечто вроде умиротворения. Иногда какие-то обрывки памяти о собственном происхождении являлись ему в сновидениях, особенно когда в его жизни появлялось нечто новое, и тогда ему казалось, что из всех этих крупиц древних переживаний, какими бы потаёнными они ни были, и состоит сущность его разума. Но он не помнил этих снов. Он узнавал о них только из-за появлявшегося где-то глубоко внутри чувства удовлетворённости, побуждавшего его стремиться к мирам с воздухом, более разреженным, нежели здешний.
