– Думай об этом как о своём Напеве, – говорит её мать, суетливо перекладывая подушки. Мама испытывает собственную тревогу и ужас, понимает Мимара… по причине убийства, которому они только что стали свидетелями.
И беспокоится за судьбу своего безумного младшего сына.
– Только вместо света будет кровь, – вздыхает Благословенная императрица, прикладывая прохладную, сухую ладонь к её лбу, – и жизнь, вместо разорения и руин.
Было что-то неистовое в метагностическом Перемещении – какое-то насилие. Также Маловеби мог бы отметить суматошное мельтешение света и тени, и всё же чувства его настаивали на том, что
Крики и шум Умбиликуса исчезли, словно перевёрнутая страница, и вместо этого перед ним сперва открылись предутренние просторы Шигогли, которые, в свою очередь, также отпали, будто лист с общего стебля. Они вновь оказались в лагере Ордалии, но только выше по склону, и стояли теперь прямо перед входом в шатёр, покрытый чем-то, напоминающим ветхие, провисшие и обесцветившиеся леопардовые шкуры.
Когда они заходили в тёмное нутро этого обиталища, юный имперский принц в голос рыдал. Неразборчивым бормотанием Анасуримбор призвал колдовской свет, раскрасивший пустое убранство шатра синими и белыми пятнами.
– Его лицо, Отец! Я видел это в его лице! Он собирался у-убить, убить тебя.
Маловеби заметил по центру шатра ввинченный в каменный пол металлический крюк, к которому бы прикреплён комплект ржавых кандалов.
– Нет, Кель, – произнесла вечно нависающая над ним тень, заставив ребёнка сесть на пол рядом с ними, – он любил меня так же, как и все остальные, даже сильнее, чем многие.
Ангельское личико мальчика надулось от неверия и несправедливой обиды.
– Нет-нет… он ненавидел тебя. Ты же должен был видеть это. Зачем ты притворяешься?
Святой Аспект-Император присел на корточки так, что Маловеби теперь почти ничего не видел, кроме его рук, ловко цепляющих кандалы на запястья и лодыжки сына. Казалось, будто он ласкает трепещущие тени, столь явным и неестественным был контраст между светом и темнотой. Могучие вены, пересекающие сухожилия. Крохотные сверкающие волоски.
– Так много даров, – молвило закрывающее весь остальной мир присутствие, – и все они порабощены тьмой.
– Но так всё и было! Его переполняла ненависть!
Анасуримбор Келлхус встал и выпрямился, и Маловеби увидел, как фигура закованного в кандалы мальчика отодвинулась назад, его лицо было слишком бледным и слишком невинным для выражения столь лютого.
– Ты любопытное дитя.
– Ты собираешься убить меня… – Спутанные льняные волосы, обрамляющие разрумянившееся от страданий и горя лицо. Шмыгающий розовый нос. Полные слёз голубые глаза, искрящиеся ужасом человека, осознающего, что он нелюбим и предан. – Ты говоришь так, словно собираешься убить меня!
– Ты веришь, что тот из вас, который говорит, – Кельмомас, – сказал Святой Аспект-Император, – а тот, что шепчет, – Самармас, и не понимаешь, что вы двое постоянно меняетесь местами.
Мальчик смотрел на него, белый, как кусок сахара, – и такой же хрупкий.
– Ты! – проклокотал он в той же мере, в какой и прохрипел и прокричал. – Ты!
Скрывающее мир присутствие оставалось непроницаемым. Принимающим решение.
– Я пока не знаю, кого именно следует убить.
Анасуримбор пошире расставил ноги, заставив Маловеби перекатиться по поверхности его бедра.
– Посмотри-на-на-моё-лицо! – вскричал юный принц, вытягивая руку так, будто пытался остановить захлопывающуюся дверь.
Метагностическая песнь, по-прежнему давящая на слух колдуна Извази, невзирая на отсутствие у него живых ушей. Сущее тряслось и вибрировало, словно просыпанный на кожу барабана песок, – звук, пробивающийся через обвисшие своды шатра, стучащий, будто дождь в затворённые ставни.
– М-моё лицо! Пожалууйста! Папочка! Посмотри на моё лицо,
Напев Перемещения разрезает темноту под непредставимыми углами, превращая лицо маленького мальчика в ровно освещённую пластину, переполненную раскаянием настолько подобострастным, что оно способно вызвать одно лишь презрение…
А затем страница перевернулась и всё вокруг было уже по-другому. Один лишь Маловеби неизменно оставался на месте.
Пребывая словно во сне, Друз Акхеймион топтался у входа в комнату с кожаными стенами, а страх готовым к драке кулаком сдавливал его грудь. Ему было трудно дышать. Сердце стало вялым и дряблым – чем-то, что бьётся просто ради того, чтобы биться.
Само сущее, казалось, сделалось одним безответным вопросом.
Как всё это могло произойти?
Мука объяла любимый голос, подняла до визга, а затем разбила вдребезги.
– Больно… – охнула Мимара с тюфяка, на котором лежала с грязным покрывалом поперёк выпирающего живота – голая и поблёскивающая в свете тусклого фонаря. – Как же боооольно!
