Затаив дыхание, Акхеймион наблюдал. Отсюда он видел Великую Ордалию целиком – три огромных квадрата, в ожидании застывших перед колоссальным маревом из дыма и пыли. Внутри серого облака, повисшего над Угорриором, он замечал вспышки колдовских огней, во всём подобные отдалённым ударам молний, за исключением своего многоцветия – алые, белые, голубые зарницы. А затем он узрел, как громада Коррунц вздрогнула, накренилась и рухнула, став дымом и небытием…
Коррунц! Мерзкая, убийственная и столь трагически неприступная башня! Сама Пожирательница Сыновей уничтожена и низвергнута!
Часть его души, принадлежащая Сесватхе, вопила от радости и ужаса, поскольку казалось попросту невозможным, что он наблюдет сейчас за низвержением чего-то столь необоримого и ненавистного. Ибо именно он, Сесватха, некогда убедил Кельмомаса пойти войной на Нечестивый Консульт, для того лишь, чтобы многие тысячи благородных жизней разбились об эти беспощадные стены. Именно он, возглавляя Сохонк, отважился противостоять Граду Хор, послав на верную гибель столь многих своих возлюбленных братьев. Именно на нём, Сесватхе, Владыке-Книжнике,
Должно быть, это просто какой-то мучительный сон!
Старый волшебник охнул и пошатнулся. Нахлынувшие чувства подломили его ноги, заставив Акхеймиона упасть на колени.
Это
И Келлхус! Он… он…
Моргая, старый волшебник неотрывно вглядывался в то, как раскололась надвое, а затем превратилась в груду руин Дорматуз. Спустя некоторое время по всей равнине прогрохотал раскатистый гром.
Келлхус говорил правду.
Друз Акхеймион хохотал и лил слёзы, вопя с дикой и даже безумной радостью. Он вскочил на ноги и, завывая, сплясал какой-то нелепый танец. Он отвёл взгляд, а потом посмотрел вновь туда… и взглянул ещё раз, словно ополоумевший пропойца, пытающийся увериться в реальности своих видений. Но всякий раз, когда он осмеливался посмотреть в сторону идущей битвы, он убеждался в том, что бастионы Голготтерата пали… Там! Там! Поблёскивающие сталью ряды бросались вперёд через поле Угорриор. Люди – десятки тысяч людей! – врывались внутрь через бреши в чудовищных стенах. Адепты – сотни адептов! – обрушивали пылающий дождь на внутренние пространства цитадели, наступая прямо на глотку Мин-Уройкасу. Он неверяще хлопнул себя по лбу и, вцепившись дрожащими пальцами в волосы и бороду, пустился в пляс, хрипя и ликуя, словно старый обезумевший нищий, случайно нашедший бриллиант.
Отрезвление явилось к нему вместе с хриплыми звуками Мимариных стенаний, донёсшимися до его слуха из утробы оставшегося у него за спиной Умбиликуса. Душе его пришлось выдержать короткую, но яростную борьбу, прежде чем он сумел вернуться к привычному для себя благопристойному и страдальческому образу. Не вполне осознавая, что делает, он послюнявил палец и глубоко засунул его в мешочек, который ранее украдкой вытащил из Мимариных вещей. Кирри… его каннибальский порок. И старый, старый друг.
Он жадно слизал с пальца наркотический пепел, проглатывая больше кирри, чем когда-либо ранее осмеливался употребить под оценивающим взглядом Мимары.
Он закрыл глаза, чтобы унять своё яростно бьющееся сердце и успокоить неровное дыхание. Смакуя земляную горечь, глазами своей души он вдруг заметил Клирика – Нильгиккаса, взирающего на него, к его глубочайшему замешательству, хмуро и беспощадно.
Столь многое уже случилось. И столь многое ещё произойдёт…
Старый упрямый дуралей… Задумайся.
Мимара снова вскрикнула, голос её сорвался на еле слышное страдальческое сипение. Чаша Окклюзии дребезжала от рёва и грохота разрушительного колдовства. Клубы дыма заволокли громадные основания Рогов. Чародейские устроения искрились и сверкали. Акхеймион не двигался с места, увлечённый открывшимся ему зрелищем, пленённый тем, что представлялось бесчисленными воззваниями к его надеждам и упованиями на его внимание.
И внезапно он понял упрямое сопротивление Эсменет, осознал, почему она так упорно пыталась помешать ему оказаться здесь –
Сейчас…
Она знала, что он останется стоять, где стоит.
И что Мир призовёт его к себе.
