Она, моментально забыв про мое существование, резко развернулась, в длинный прыжок оказалась у не успевшего даже шелохнуться Молчана, открыла ссохшийся, полуистлевший рот:
– Любый мой! – Я невольно вздрогнул, когда она заговорила. Это был живой, ласковый, нежный голос молодой девушки. Никак он не вязался с почерневшей покойницей. – Пойдем со мной. Любить тебя буду, укрывать тебя буду, обнимать тебя буду. Буду ласковая. Идем, суженый!
Молчан моментально одеревенел, впав во власть чарующего голоса. А я, наконец-то выцепив из памяти нужные знания, как наяву видел буквицы, бегущие по пятнистому листу манускрипта:
«
Недолго думая, я рванул вперед.
Я не был бойцом-ратником, не был драчуном. Даже на празднествах в кулачных боях да борьбе не участвовал. Я не знал, смогу ли что-то сделать покойнице. Но, видя, как, продолжая говорить, мертвячка неспешно поднимает руку с серпиком, примеряясь к горлу Молчана, я не медлил.
Было такое чувство, словно я с разбега влетел плечом в городскую стену. Что-то больно рвануло в теле, изломало. Но я смог опрокинуть мертвячку – та тяжелым кулем упала в паре локтей от нас. Сбей я так обычную девушку, она кубарем укатилась бы на добрых три сажени, но покойница была твердая и тяжелая, как…
Как мертвец, подумал я, пытаясь собрать путающиеся мысли.
В голове стучали молотки, но сквозь них продолжали проступать буквицы памятных учений:
«
Мертвячка медленно вставала. Ворочалась грязным сугробом в снегу.
Я тоже силился подняться, судорожно цепляясь за кушак так и стоявшего в оцепенении Молчана. Срывался, пытался удержаться на неверных ногах.
А мертвячка вставала.
В отличие от меня, она не чувствовала боли, усталости, страха.
Я еще только стоял на коленях, а покойница уже была на ногах. И казалось, что медленно, неотвратимо она разворачивается.
Буквицы продолжали плясать перед глазами, словно веселая мошкара, невозможная в эту зимнюю ночь:
«
Я простонал от бессильного гнева и обиды. Ну конечно! А чего ты ждал, глупый ведун? Что борение – кинуть в нее снегом?
Ругаясь, понимая обреченное наше положение, я тем не менее с упорством калбея продолжал свои попытки встать. Хватался за одежду Молчана, тянул на себя, потягиваясь.
Где ж я возьму зеркало посреди ночного острога? Да еще и так, чтобы сразу под рукой?
Продолжая цепляться за друга, я схватил его за руку. Что-то глухо звякнуло.
Я скосил взгляд.
За все это время Молчан, потерявший контроль над собой, оказывается, так и не выпустил из рук глупый медный подносик. Бубен свой импровизированный.
Я только начал соображать, еще только забрезжила во мне радость и надежда, когда мертвячка рванула вперед.
Не знаю, не смогу я описать точно, что случилось дальше. Просто в испуге я рванул руку Молчана с втиснутым в нее медным, начищенным до блеска сотнями ладоней подносиком. Постарался закрыться, спастись. Выставил щитом, ведя безвольную руку друга.
Лунный свет хищно блеснул в диске подноса, давая отражение. Позволяя прыгнувшей уже мертвячке на миг увидеть себя.
Тоскливый, полный ужаса крик буквально оглушил меня, сбил с ног.
Кажется, я повалился в обморок.
Когда я стал приходить в себя, то первое, что увидел, – это встревоженное лицо Молчана. Он немилосердно тряс меня так, что взлетавшие комки снега засыпались мне за ворот.
– Неждан! Эй, друже! Ты чего? Перебрал?
Кряхтя, я поднялся, не без помощи своего спутника.
Отряхнулся. Поежился, чувствуя холодное прикосновение снежинок за шиворотом.
И рассмеялся. Звонко и нервно.
На меня смотрел совершенно ничего не понимающий Молчан, явно полагая, что его знакомец повредился рассудком.
– И что бы она сделала? – Мой друг был непривычно тих и, как мне показалось, немного поник.
Пока мы выбирались из малознакомых даже Молчану окраин, я рассказал ему о ночном мороке, о погоне, о том, как мертвячка пыталась утащить себе суженого.
