С миг постояла, застыв, как испуганный зверек. И вдруг с бессвязной руганью юркнула за печку, исчезла.
Тогда я, еще малец годов пяти от роду, впервые Увидел нечисть.
Радостно заверещал я тогда, напугав других детей, стал тыкать пальцем в сторону печки, глядел на наставника Стояна, переполненный гордостью. Получилось!
Улыбнулся одними глазами Стоян, следивший за нами, дабы нечисть какая бед не натворила малышам, кивнул коротко: верю, мол.
И я остаток дня ходил, обуянный гордостью: одному мне тогда далось сие.
Уже ведуном стал, думал.
Мальчишка, что взять.
Позже рассказал нам Баян, что не каждую нечисть так Углядеть можно. Те, кто на свой ритуал завязан, в чей путь ты не входишь, просто так не явятся. Хотя многие из Небыли любят и сами показываться людям. Те, что из мелкой да добронравной нечисти, так вообще тянутся к людям, а порой и подражают. Кто сарафанчиком щеголяет, кто кушачок подвяжет на мохнатое пузо.
Много нам за годы обучения рассказывали наставники. То, что практикой веков собрано. За что вдоволь жизнями плачено. Про приход людей в земли русские, про великие Споры, про появление первой нежити – нечисти гадкой, смертью людской порожденной. Много тайн и сказаний передавали в молодые головы.
И мы росли, ума да умения набирались.
Со временем поняли, что в капище живем мы рука об руку с многочисленной нечистью домашней, хозяйственной. В ладу да почтении. Шастали меж домов юркие хлевники, гоняя полевок; довольно ухал и поддавал жару в парной день закопченный банник, заставляя ведунов кряхтеть; строго следили домовые, чтобы не озоровали отроки, готовясь к трапезе, посуду не побили да кашу не пожгли; гаркал на непослушных гусей дворовой, силясь образумить наглых птиц. Да и в окрестных лесах и речках, как я со временем уяснил, были мы на короткой ноге с нечистью. Ладно жили, в мире.
Хотя порой, помню, случалось всякое.
Летом это было.
Жаркая, зеленая пора.
Золотое теплое солнце, казалось, проникало в любую щель.
Вот и сейчас оно любопытными лучиками-подглядками пыталось пробиться сквозь густую листву чащи, в которой обосновались мы – группа молодняка с наставником.
В такую пору сущим мучением было сидеть в темных землянках, а потому обучения наши часто переносили сюда, под своды ближайшего перелеска, что раскинулся недалеко от капища.
Мы давно уже рассыпались по полянке, облюбовав кто накрененный ствол дерева, растущий почти вдоль земли, кто странного вида могучий валун, незнамо как оказавшийся здесь, а кто и просто на траве, подмяв под себя сочную зелень.
Наставник Стоян, уже немолодой, но еще полный сил плечистый мужчина, чье угловатое строгое лицо было обрамлено копной прямых, до плеч, темных волос, спокойно и размеренно вещал:
– …и они могут быть подняты из могил силою чернокнижниками и ератниками для темного служения. Силы они невеликой, но коли множество их, то опасность представляют серьезную.
Мы слушали сказания Ведающего, уже изрядно разморенные и впадающие в полудрему. Кто-то клевал носом, кто-то с силой растирал щеки ладонями, борясь со сном. Жаркий, знойный день мог разморить даже самого крепкого воспитанника.
Только наставник, бодрый и твердый в вещании, продолжал:
– Если же подняты они в подчинение колдуну, то самый верный способ – это уничтожить хозяина. Без злой воли сия нежить не способна к существованию…
Вдруг Стоян осекся, внимательно прислушался, глядя перед собой. Брови его поползли к переносице, а лицо стало еще более угловатым.
Мы, вырванные из сонного морока такой внезапной остановкой речи ведуна, встревоженно озирались, тоже силясь услышать неведомое.
И услышали, хотя и гораздо позже, нежели обошедший всю Русь Стоян.
Из глубины чащи, со стороны глухих лесов, сквозь густой кустарник к нам кто-то продирался. Спешно, торопливо.
Опасности лично я не чувствовал: зверь ломится по-другому, а лихие люди десятой дорогой обходят капища ведунов. Но в воздухе ощутимо повеяло тревогой.
Бедой повеяло.
Мы уже все смотрели в сторону ближайших кустов можжевельника, когда оттуда буквально вывалился Тихомир, молодой ведун. Он был на несколько годов старше меня и скоро собирался отправляться в Путь.
Был он всклокочен и изрядно помят. Легкая рубаха его и весьма ободранные штаны открывали вид на множество ссадин и царапин по всему телу. Он был бос. Светлые, цвета соломы, волосы налипли на мокрое от пота лицо. В серых глазах плескался страх. Поведя безумным взглядом по молодым, он остановился на Стояне, шумно сглотнул пересохшим горлом и хрипло выдавил:
– Святорад… Русалка!
Как-то вдруг стало на поляне оживленно, суетно. Все загомонили.
– Лобаста?
– Откуда?
– Неужто цицоха?
– Дурень, откуда днем-то?
– Сам дурень! Вот я тебе…
– Мавка?
Все разом смолкло от тихого, но властного голоса Стояна. Водилось за опытным ведуном такое: как расшумимся мы молодой ватагой, потеряем почтение – скажет негромко, но так, что даже трава перестанет шелестеть.
– Тихо! – И, обращаясь к так же присмиревшему Тихомиру, он молвил: – Говори!
И молодой ведун рассказал.
