Пошел он рыбу удить, к вечерней трапезе чтоб ушица была, порадовать другов да наставников. С рассветом пошел. Да с ним увязался младший, из совсем отроков, Святорад. Само собой, гнать Тихомир малого не стал: к доброму делу пусть приучается, да и подмога будет брату по ремеслу. Пошли они на речку, за дальние овраги, что у горелого дуба старого. Хорошие там места, рыбные. Да и нечисть местная веселая да шустрая – с ними всегда споро рыбалка шла. Добрались они, устроились на привычных насестах недалеко от затоки да пошли лесу метать.
Хороший улов вышел, к высокому солнцу уже полный садок набрали. Утомились, да и путь до капища был неблизкий. Решили в теньке у воды отобедать. Благо припасов с собой Тихомир взял вдосталь. Расположились под раскидистыми ветвями корявого дерева, разложили снедь нехитрую, стали с голоду напавшего кушать. Аж за ушами трещит.
Уминают двое рыбаков припасы, плещется сонная рыба в садке, в воду надежно приспущена, шумит ветерок в кронах, играет да журчит протокой речушка.
Вдруг прямо от соседнего дерева – смех.
Заливистый, звонкий, заразительный.
Девичий смех.
Замерли Тихомир и маленький Святорад прямо с набитыми ртами, дожевать забыли. Озираются. И видят: неподалеку на одной из массивных ветвей кряжистого клена сидит девушка. Хрупкая, тоненькая. Сарафанчик белый к телу липнет, будто купалась только.
Даже неловко стало Тихомиру, потупил слегка взгляд.
А Святорад так и уставился. Мал еще, не понимает.
А девчушка смеется. Глазищами черными зыркает.
Сразу смекнул молодой ведун, что русалка то была. Тут и самый тугоумный бы понял: бледная она была, будто прозрачная. Чужеродно смотрелась эта молочная, даже зеленоватая, холодная бледность среди солнечного, яркого дня. И длинные, почти в рост девушки, вольно распущенные иссиня-черные волосы. Только не лежали они на плечах тяжелым грузом, а медленно вились вокруг русалки, будто плыли по неторопливому течению.
Немного придя в себя, Тихомир все же проглотил вставшую комом еду, прокашлялся и крикнул, стараясь придать голосу взрослости:
– Тш-ш, дурная. Чего резвишься?
Ответа он не ждал.
Я, помню, тогда еще про себя хмыкнул.
Русалки умишка невеликого, словно дети малые. Им бы играть да шалить. Едва ли что остается в них разумного, как и у многой нежити, злою судьбой в нечисть обреченною. Но «дети» эти опасные. Потому как не ведают они, что такое жизнь и смерть, что губительными для человека могут быть их забавы.
А Тихомир между тем продолжал.
Русалка та только еще больше развеселилась и упорхнула в крону дерева. Быстро, почти неразличимо для глаза. Была – и нет.
– Пошли! – настороженно буркнул Тихомир. Оставаться теперь здесь с русалкой было сомнительной радостью. А если неподалеку ее подруги-товарки, да без присмотра маупуна или водяного, то быть беде.
Не указ безумным девкам ни близость капища, ни очелья ведунские, что каждый в обиталище Ведающих не снимая носит.
Замотают, защекочут. Еще в речку вздумают утащить, женишка себе на дне оставить.
Явно перепуганный Святорад, невесть когда успевший прижаться к боку старшего ведуна, только кивнул.
Собирались молча, спешно.
Солнечный день, распалившийся в самый разгар, вдруг перестал быть ласковым, добрым. Тихомир, быстро складывая в котомку остатки припасов и лесу, коротко сказал малому:
– Дерни садок на берег. И пойдем.
И только спустя миг осознал, что совершил ошибку, дав маленькому Святораду приблизиться к самой границе реки.
Не успел он обернуться, а от воды уже раздался все тот же заливистый смех.
Шумный всплеск. Тишина.
Стоя один на берегу, Тихомир с ужасом смотрел на гладь воды, по которой расходились чередой круги.
– Я много нырял, искал! – уже успокоив от бега дыхание, но не успокоившись сам, пробормотал Тихомир. – Там неглубоко, чистая вода. Обычно ж на дно тянут. Не нашел… не нашел.
Тяжелое молчание повисло над поляной.
Казалось, даже обычный гомон птиц вдруг откатился куда-то далеко, за границу этой душной угрюмой тишины.
Каждый думал о своем.
А я думал, что помню, как лет пять назад привели к нам Святорада. Совсем еще кроху. Годика три ему было. Какие-то путники обнаружили изголодавшегося, почти умирающего малыша посреди погибшего подворья. Похоже было, что лихие люди порезвились, перебили все семейство, да только на мальца, видать, не поднялась рука. Странники не побрезговали, привели в капище. Сделали добро.
И он, как и многие до него, остался с нами. Сразу сжился, своим стал, очельем ведунским окаймился. Хороший малец.
Был?
Мысль эта была кислой и пахла землей.
– Времени сколько прошло? – сухо кинул Стоян. Он был уже на ногах, в руках посох, в глазах мрачная решимость.
– Я, как отыскать малого надежду потерял, сразу рванул к капищу, – виновато пробормотал молодой ведун и зачем-то уточнил: – Все там бросил: котомку… рыбу.
– Веди! – только кинул наставник, уже проламываясь мимо Тихомира в кусты. И указал нам, присмиревшим, через плечо: – Вы – домой!
