Она как-то плавно, незаметно вдруг развернулась и двинулась к кроватке.
При этом продолжала со скрипом бормотать:
– П-плохая! Заб-беру! Сб-берег-гу!
Ближе.
Еще ближе.
Крикса парила по комнате от стены к стене, с каждым разом неуловимо становясь все ближе к заветной кроватке. Теперь колыбель с поленом ее совсем не интересовала – все внимание ведьмы было сосредоточено на накрытом пологом спящем ребенке.
По крайней мере, она так считала.
Еще ближе.
Вот полуночница оказалась уже у самого бортика кроватки. Нависла над покрывалом, застыла. Склонилась, мягко отводя длинными узловатыми пальцами край полупрозрачной ткани.
Запустила руки.
Мгновение – и уже качает страшная старуха на руках закутанное одеяльце.
Бережно, ласково.
Бормочет.
– П-плохая! Сб-берегу!
Я сидел, не двигаясь, ждал. Я знал, что, поглощенная своим «кружением», своим стремлением, крикса не замечает меня. Многая нечисть обитает в замкнутом узком мирке, выбираться из которого не хочет и не любит. Впрочем, сегодня ей придется это сделать.
С минуту полуночница качала сверток, ласковым скрипом голоса баюкая его, но постепенно в ее движениях стало что-то меняться. Она задергалась, закривлялась. Какая-то неуверенность сквозила в каждом рваном приступе. Она, до того склонившаяся над ребенком, вдруг вскинула голову. Зеленые глазки заметались по комнате.
Спаленку наполнил гневный скрежет:
– Об-бманула! П-плохая! Нету, н-нету реб-беночка! – Она продолжала зыркать, кривые когтистые пальцы начали впиваться в одеяльце. – П-плохая! Кук-кла!
Полуночница уже металась. Руки ее выпустили покрывала, из которых выпала взятая и спеленутая мной с вечера приманка. Кукла мягко упала на доски пола, застыла, глядя безразличными угольками нарисованных глазок на лунный след.
– Кук-ла! – бесновалась крикса, мотая страшной головой. – Кук-ла!
И вдруг застыла. Замерла.
Глядя прямо на меня.
Почуяла. Теперь я вошел в ее «кружение» и стал его частью.
Я медленно встал и сделал шаг вперед.
Мы стояли друг напротив друга по разные стороны пустой кровати.
Первая часть обряда сработала прекрасно: удалось обмануть криксу, подманив ее запахом ребенка. Долго сооружал я куклу, прилаживал к ней волосы, кутал в родные вещи. Как были правы Ведающие: полуночница не особо может распознать дитя, влекомая лишь запахом родства. А наговор лишь усилил обманное ощущение.
И теперь предстояло самое сложное – убедить криксу.
Я знал, что в любой момент могу изгнать нечисть, заперев ей путь, – к этому я подготовился: под рубахой грели мягким теплом обереги, а за отворотом рукава, намотанная на руку, таилась заговоренная и омоченная в меду игла. Но это было на крайний случай. Потому что днем, пока перелистывал тертые страницы пергаментов, я поймал себя на простой и четкой мысли, что не прощу себе никогда, если хотя бы не попробую вернуть малютку Дару.
Я не знал, чего ожидать от жуткой криксы, одолевал страх, но был обязан попытаться! Если что пойдет не так – сразу втыкаю заговоренный гребень в изголовье кроватки, закрывая все.
Отмахнулся от настырного голоса наставника Стояна, забубнившего в голове: «Помнить должен каждый ведун – всех спасти нельзя! Не уяснишь это – сам себя поедом съешь, сгоришь в метаниях!»
Положил руку на край кроватки, глянул прямо в глазки криксы.
– Ошиблась ты! – Голос мой был тверд, хотя меня изрядно потряхивало. – Нет тебе здесь до́стали!
Полуночница продолжала поедать меня взглядом, жамкала полной гнилых зубов пастью. Высунула черный язык, провела по сухим остаткам губ.
– П-плохая! – уверенно заскрипела она. – С-слово с-сказан-но!
Нечисть шла на диалог, она понимала меня. Хотя и крыть ее довод мне было нечем. Я еще днем прикидывал варианты, как можно перебаять полуночницу. Ведь, по сути, она была абсолютно в своем праве, и это я сейчас влезал в чужое «кружение», в чужой обряд. Хотя по-хорошему мне следовало лишь поставить князя с княгиней перед фактом и оградить остальных детей. Но нет! Значит, будем выкручиваться.
– Отдай младшую! – рубанул я.
– П-плохая! – не слушая меня, повторяла крикса. – В-всех сб-берегу!
– Отдай!
– П-плохая!
– Отдай младшую!
– В-всех! П-плохая!
– Что хочешь?
Слова сами собой сорвались с моих уст. Нет, договариваться с нечистью о чем-то – дело для ведуна обыденное, часто в мире и уговоре бытуем мы с Небылью. Но чтобы попробовать поладить с нежитью, с порождениями, искаженными смертью? О том я не помышлял и даже не знал, возможно ли такое.
Полуночница замерла, перестала нудно скрипеть. Зыркнула бегло в сторону забытой всеми колыбельки. Едва заметно.
Я тоже не удержался, перевел взгляд.
С минуту ничего не происходило, но вдруг за край колыбельки уцепились темные тонкие пальчики. Дернулись, перебирая. И через мгновение из-под простынок вынырнуло маленькое деревянное тельце. Шустро пронеслось через комнату, бодро вскарабкалось к подножью кровати, уселось, свесив сучковатые ножки в ложе. Стало зыркать единственным многозрачковым глазищем то на меня, то на молчавшую криксу.
И потом затараторило.
