А пару ночей назад всех служек княжьих крик Драги перебудил. Нашли ее простоволосую, встрепанную. В углу покоев женских забилась, рыдая. Все кричала, причитала, плакала. Ничего путного не смог князь добиться от жены, кроме того, что дочка любимая в колыбельке своей вдруг хохотать стала.
Дико. Взахлеб.
Не смеется так дитятко полугодовалое.
А как Драга к кроватке с замиранием сердца подошла, как глянула на растянутый хищный рот… Большего от княжны добиться не удалось, лишь под утро отпоили настоями, успокоили.
С тех пор к ребенку заходили только сменить да покормить.
Ночью, думали, будет худо: плакать начнет, да идти боязно. Но нет. Молчит по ночам Дара. То ли спит, то ли…
Межемир закончил. Приобнял за плечи тихо вздыхающую, сдерживающую слезы Драгу.
– Я недолго думал, сразу отправил гонцов на поиски ведунов. Дело ясное, что дело нечистое. Может, сглазил кто, может, подменыш какой али еще что. – Он грустно помолчал. – Ты, ведун, посмотри. Вы умеете. Что за напасть с дочуркой, как снять? Я не поскуплюсь, озолочу!
Я нахмурился. Рассказ князя мне не понравился. Беда была явная, а вот путей к ней множество, и некоторые либо срочные, либо запоздалые. О чем я даже думать не хотел.
– Золотом да посулами богатыми не обижай меня, князь. Я не наемник, кто за барыш дело свое знает. Обо всем другом потом. Со смеха жуткого две ночи прошло?
Драга еще раз всхлипнула и кивнула.
– Тогда теряться не будем. Пока не знаю, что с чадом сделалось, медлить нельзя. Всяко может быть. – Я все же скинул с плеч короб. Добавил твердо: – Может быть и поздно.
Княгиня зарыдала, заслонив лицо руками.
Я не обратил на это внимания. Сейчас нужно было действовать жестко.
– Где светлица ребенка? Я иду туда!
За окном уже вовсю властвовала ночь.
Малышку последние дни держали отдельно, в небольшой светлице в дальней стороне женских покоев.
Я вошел в комнатку, темную и тихую. Лучину здесь не жгли, без присмотра за огнем не рисковали, а потому в комнату проникал лишь лунный свет через узкое, забранное узорчатой решеткой оконце.
Князь, лично проводивший меня до покоев, входить не стал, закрыл следом дверь. И правильно. Нечего тут ему делать. Надо будет – кликну.
Я, стараясь не шуметь, двинулся вперед, к колыбельке, стоявшей возле окна. С каждым шагом в меня все больше и больше начинало проникать смутное ощущение тревоги, переходящее в страх.
Не должно быть так в детской. Даже в самую страшную ночь.
Чуть расставив в стороны руки, чтобы не зацепить что в темноте, я шел вперед. Посох и короб я оставил прямо в приемной зале, без церемоний сгрудив их на одну из лавок.
Шаг.
Другой.
Крутой бортик колыбельки все ближе.
Еще шаг, и я заглядываю под прозрачную вуаль навеса, силясь рассмотреть детское личико среди пеленок и покрывал.
Бревно.
Я настолько опешил, что все страхи и чувство опасности улетучились. А я стоял с разинутым ртом и смотрел на корявое, чуть мшелое, покрытое буграми коры полено, бережно завернутое в детские простынки.
Вряд ли это была очень забавная шутка от бесившихся с жиру князя с княгиней, уж больно реальными были тревога Межемира и слезы Драги. А потому я начал перебирать другие догадки. То, что я видел бревно вместо ребенка в колыбели, сужало версии и означало, что в действии был мощный морок. На меня как на ведуна он не распространялся, а значит, был, скорее всего, не наведенным сознательно. Значит, злые колдуны и босорки отметались. А значит…
Погруженный в свои размышления, я не сразу сообразил, что полено смотрело на меня.
Разлепило два набрякших нароста коры, моргнуло ими раз, другой и уставилось на меня зеленоватым круглым глазом, внутри которого плавало три черных зрачка.
Я остолбенел.
Глядел на чудовищное бревно, а оно, в свой черед, смотрело на меня единственным своим глазом. И вдруг из-под пеленок, прикрывавших то место, где мог находиться рот, раздалось тихое хихиканье.
Что-то было во всем этом дикое, безумное.
Смоль комнатки, колыбель, выхваченная из мрака лунным лучом, застывший мужчина и невозможное, не должное быть бревно, лежащее в люльке вместо младенца.
И издевательское игривое хихиканье.
Постепенно заполняющее все пространство светлицы. Завораживающее монотонностью.
И, как ответ ночи на все это безумие, из мрака в дальнем углу дернулась фигура.
Как не так давно из угла тронного зала дернулась и двинулась княгиня-мать.
Только эта фигура, в отличие от Драги, была одета в черные страшные лохмотья, плетущиеся по полу, ползущие следом за каждым ее движением.
Эта рвань служила ночной гостье и покрывалом, и платьем, и капюшоном, превращая ее в бесформенную груду тряпья, из которой торчали две длинные когтистые ручищи, изрезанные ссохшимися сухожилиями.
«Загребущие», – почему-то пришло мне в голову сравнение, пока я, не смея пошевелиться, следил за плавными движениями чудовищной гостьи.
