Вскарабкалась на корягу, уселась кое-как враскоряку. На меня смотрит с трона своего, улыбается.
Дернула она рукой, подхватил меня ветер, поволок как лист жухлый прямо к корням коряги, протащил над водой.
Я, честно говоря, с такого перепугу даже бояться забыла. Все во мне обмерло. Только и могла, что ртом воздух глотать да во все глаза смотреть на лобасту.
Я сразу поняла, что попала во владения древней русалки, как только грозы да ветра пошли: лишь таким страшным тварям погода подвластна. А как сама она показалась, так и сомнения пропали все.
А еще поняла я, что точно конец. Нет договора никакого с лобастой, не щадит она людей. Схватит меня ручищей своей, прижмет к титьке старческой, напоит ядовитым молоком, да и белеть моим косточкам среди корней коряги дряхлой.
Шумит ветер вокруг, бьет меня наотмашь по лицу, по плечам. Мелкие, острые капли с реки секут щеки. А сквозь этот грай, этот вихрь в меня впиваются все пристальнее красные глазки. В тот момент я чувствовала, как близится мой конец.
Но вдруг стихло все.
Разом.
Как не бывало.
Пробивается сквозь листву солнышко робкое, журчит водица, бежит вдаль по руслам рек. Даже где-то дудочка-долбленка заиграла. Или мне показалось уже со страху.
Оторвала взгляд от меня лобаста, смотрит куда-то вдаль, туда, где я когда-то повалилась на землю. Внимательно смотрит, зло. А я уж и повернуться боюсь, что там за чудище, что древнюю русалку осекло да внимание отвлекло.
Разве что богатырь какой – правда, перевелись они давно.
Я хоть и ведунка, да только чудо от бреда отличить могу.
А потому сижу, раскинувшись под корягой замшелой, и шелохнуться боюсь.
А лобаста все смотрит куда-то не отрываясь.
Вдруг разомкнулись сморщенные губы, раскрылся беззубый рот:
– М-моя!
Тишина в ответ.
Зло зыркает русалка. Щерится. Скрежетнули длинные когтистые пальцы, в гнилую щепу дробя кору коряги-трона. Подалась вперед, зашипела хрипло, с надрывом:
– М-моя!!!
Нет ответа. Молчит невидимый собеседник где-то за моей спиной.
Заелозила нервно лобаста, грузное тело задрожало от злобы, пошла мелкая дрожь по жирным складкам. Гулко зарычала старуха, но уже звучали в этом реве больше обида да досада, нежели злость. Зыркнула на меня лобаста, жамкнула беззубой пастью, будто добычу упустила, и принялась неуклюже слезать со своего трона. Скорчилась, заползла под коренья, растворилась где-то в острове.
И нет ее.
Только тогда набралась я смелости обернуться.
То ли спасителя благодарить, то ли новую напасть встречать.
Проморгалась, вгляделась.
На том островке, откуда меня старуха приволокла, на мшелом камне сидел…
Мальчик.
Лет шести, если не меньше.
В просторной, явно не по размеру рубахе. На голове к мокрым волосам прилип листок кувшинки. В руках вертит дудочку, шустрыми пальчиками перебирая дырочки. Мальчишка как мальчишка. Какие сотнями гасают по деревням.
Только сразу видать, что утопчик. Кожа иссиня-белая, местами пятна и глаза белые, стеклянные, как у мертвой рыбы.
Глянул на меня малыш. Улыбнулся уголками губ.
– Дура старая! – раздался мальчишеский голос прямо у меня в голове. Будто мысль звучала. – Сколько раз ей говорил: смотри, кого ловишь! С вами, ведунами, хлопот потом не оберешься. Мы уговор чтим!
Он приложил дудочку к губам, тронул, но не заиграл.
– А я думаю, что мои девоньки взбудоражились? Помчали куда-то. Да злятся, ярятся. Когда мальчишечка заблудает, то радости амбар, прихорашиваются, наряжаются, гребешки покойницкие достают. А тут сразу смекнул я: если русалоньки мои вызверились, то ясно дело – баба забрела. – Мальчик помахал в воздухе пальцами, видимо, так неопределенно показывая бабу или свое понимание дела. – Секнул я, надо смотреть самому. И не ошибся.
Он вдруг соскочил с камня, повиснув на мгновение в воздухе. Потом, будто опомнившись, встал ножками на землю.
Я продолжала сидеть у коряги и глядела на странного мертвого мальчишку, который одним своим появлением смог отогнать древнюю русалку. Без боя, волшбы и споров.
Редко кому доводилось видеть маупуна, пастыря русалок.
Только сейчас меня начала колотить крупная дрожь. То ли от промокшей окончательно одежды, то ли от запоздалого ужаса.
Лада разворошила угли уже потухающего костра, дунула на них, заставив сноп искр взметнуться вверх.
– Мне очень повезло. Маупун проводил меня до окраин Росписней. Точнее, как сказать, проводил. Тот путь, что у меня три дня занял, мы за пару минут прошли. Странно так, чудно. Тут за елочку повернули, там березку обошли, вот и выбрались. Дивны умения Небыли, столького мы не знаем, не разумеем. – Она задумчиво качнула головой, глядя на тлеющие огарки. Сейчас я увидел ее не веселой, шустрой девушкой. Она была серьезна, даже немного грустна, как мне показалось. – А чуть позже я и попала на слет берегинь да подслушала их песни. Древние и очень красивые.
Лада глянула на меня, блеснули глаза.
– Тебе обязательно надо их послушать, Неждан. Есть в них что-то… У нас, у людей, отголоски такого можно уловить разве что в колыбельных, что матери поют в ночи. Но мы все сироты, ведуны, мы того древнего тепла не знали.
– Я обязательно послушаю, Лада.
