Выдавали его длинные, торчащие в стороны уши и хищные, не по-человечьи заостренные ногти на пальцах, которыми он поигрывал в бороде. Да и горшок на голове не каждый носить умом дойдет.
Я приложил руку к груди, чуть поклонился:
– Гой еси, батюшка! – Я всегда старался обращаться к разумным представителям Небыли почтительно, подчеркивая их старшинство. Нечисти это зачастую льстило, да и было недалеко от правды – практически все духи мест относились к древним народам, обитавшим на землях задолго до прихода людей. – Прими и ты гостя. Прости, что без гостинца, – с дороги я, без краюхи прибился. Не серчай!
Дядечка медленно закивал, продолжая по-хозяйски меня разглядывать.
Ничего не сказал.
Я немного смутился. Сильного зла ждать от домового не приходилось – от лютой обиды разве что в поршни напрудил бы или жупан изорвал. Да и не нарушил я обычаев гостя, не за что меня корить было.
Но молчание дядьки давило.
На печи снова заворочались, и я с опаской подумал, что вот проснутся хозяева, сунутся посмотреть, а тут гость с нечистью домовой заговоры творит. Хоть и ведун, а все страшно. Еще погонят с перепугу в ночь.
А на мороз не хотелось.
На печке за трубой что-то громыхнуло, зазвенело, и вдруг раздался тоненький, но ужасно скрипучий противный голосок:
– Спроси, что ты жмешься!
Говорящую (голос явно был женский, но никак не мог принадлежать ни одной из домочадцев) я не видел, но почему-то представил себе что-то маленькое, юркое и очень… ворчливое.
Эта болтовня заставила домового оживиться. Он спрятал ручищи под бороду, судя по всему, заложив их за кушак, катнулся с пятки на носок и буркнул:
– Цыть, дура!
Голосище у него неожиданно оказался почти таким же густым и тяжелым, как у давешнего деда-хозяина.
Он зыркнул наверх, туда, где скрывалась его собеседница. Там еще немного недовольно поворочались, однако замолкли. И спорить не стали. А дядька вновь перевел взгляд на меня.
– И тебе здорова, ведун! – С него вдруг сошла хозяйская бравада, он ссутулился и уже тише добавил: – Помоги, а?
Я очень серьезно кивнул.
Не просто так нечисть ведуну явится.
Мы говорили уже пару часов.
Точнее, говорил больше домовой. Сидел рядом со мной на лавке, болтая здоровенными ногами в воздухе и понуро глядя в пол. Всякое рассказывал.
Про то, как навел меня с дороги на дом (ох и силен, видать, дядька), как зазвал.
Только теперь я понял, что не могу вспомнить толком ни лая собак, которые уж точно бы не пропустили чужого, ни того, как звал хозяев, прося разрешения войти. А без дозволения в дом войти плохой знак, да и крепкие засовы на ночь сами собой не отпираются. Дядька продолжал.
Про то, как прошлым прикрылся, заставив поверить, что обжита хата, что хозяева дома. Воистину силен был дядька! Такое навести, да на ведуна?! Дому годов триста должно быть, чтобы домовой сил и умений набрался.
Я слушал и понимал, что все это был морок. Не было никакого могучего деда, миловидной тетушки да сестричек-хохотушек. Точнее, может, и были, да только когда… Слушал я рассказ дядьки, бродил взглядом по пустому заброшенному дому, и то там, то тут вспыхивали среди темноты яркие пятна былых воспоминаний тепла человечьего.
Вот в углу качает колыбельку молодая женщина, тихо и устало улыбается, свет лучины пляшет на пухлых щеках. Ласково льется баюкающая песня.
Тает…
Вот у стола, того самого, только гораздо более свежего, еще хранящего запах дерева, стоит молодой крепкий юноша в ратной одежде. Упер руки в громадный щит, склонил голову послушно. Ждет благословения. А напротив женщина. Те же пухлые щеки, усталая улыбка. Только теперь она сильно старше, и в глазах тревога. Тянется к юноше рукой, гладит щеку. Еле дотягивается – рослый сын чуть подается вперед, ищет ласки матери.
Тает…
Вот сидит громадный мужчина на скамье, катает на колене малютку. Заливисто хохочет ребенок, в притворном испуге при каждом скачке норовит схватить здоровяка за темную бороду. Мужчина смеется и ласково треплет копну волос крохи. Аккуратно, робко. Привыкла рука не к играм детским, а к кистеню да топору. И в глазах сурового воина такая теплота, что…
Тает…
Говорит домовой, плывут мимо меня чужие воспоминания, чужие жизни, поколения. Радость рождения, тоска расставания, горечь утраты. Лица, лица, лица.
Память дома. Жизнь дома.
Показывает мне домовой всю свою жизнь прошлую. Ради чего существует. Ведь он и есть этот самый дом. А дом должен быть обитаем.
