Я ошибся, когда подумал, что впереди маячил костер. Скоро мы вышли к небольшому холму, древнему, просевшему, сплошь изрытому мшелыми кривыми корнями. Сию лесную прогалину окружал редкий покосившийся заборчик, сделанный неумело и уже не выполнявший своего прямого назначения. Впрочем, этого было и не нужно – почти на каждый колышек были насажены белеющие в сумраке черепа. Много, очень много. Вереница чудовищных украшений улыбалась на нас десятками зубастых оскалов. А потому как, увидав его, только безумец мог бы подумать перемахнуть через страшное препятствие и пройти дальше, к низкой хижине, из окошка которой брезжил свет. Сама хибара, которую нельзя было назвать ни полноценной избой, ни землянкой, наполовину уходила краями скатов крыши в землю, но верх ее резко устремлялся к небу. Вся небрежная, заросшая кустарником, то здесь, то там приваленная сухими корягами, палыми еловыми ветками, она напоминала больше берлогу, чем жилище. Но одного взгляда на густую поросль жухлых, болезненных на вид лопухов хватило, чтобы понять, что мы у дома колдуна. Верный признак.
Прислушались.
Нет, ничего. Лишь тихое перешептывание леса от гуляющего меж деревьев ветерка да далекое уханье филина.
Я шагнул было вперед, но Лада схватила меня за рукав. Шепнула:
– Негоже соваться к лиходеям без гостинца!
С этими словами она полезла в свою котомку.
Я невольно тронул рубаху на груди. Там, где у сердца таились заветные обереги, часто нанизанные на крепкий шнур. На все случаи жизни носит при себе любой ведун такое – от серьезной напасти не спасет, тут уж средства посильнее нужны, но злое слово или волшбу отбить может.
Лада же долго копошилась в поклаже, тихо ругаясь, видать, в сгустившейся темноте непросто было найти заветное. Но спустя пару минут с гордостью извлекла наружу свой «гостинец» – махонький, не больше ладони, туго сплетенный из волос венок, пронизанный несколькими длинными иглами. Я сразу признал «Венец ворожея» – простенький оберег, который при должном наговоре тем не менее какое-то время мог защитить от почти любой волшбы.
«А ведунка молодец, запасливая, эвона сколько таскает с собой», – подумал я с легкой завистью. Сам то я, несмотря на все понукательства старых ведунов, так и не приучил себя заготавливать в странствиях подручные обереги.
Лада поднесла волосяной обруч к губам, быстро-быстро зашептала над ним нужные слова, тронула им меня и себя, после чего запрятала сзади под отворот пояска. И подмигнула мне.
Пошли, мол.
Осторожно, поминутно прислушиваясь к тишине дома, прощупывая бережным словом, нет ли силков или злых чар-ловушек, мы отыскали наконец в покосившемся заборе не менее корявую калитку. С каждым шагом приближаясь к хибаре, я все сильнее ощущал присутствие подменыша, теперь я был точно уверен, что вежом внутри.
Продравшись через чахлые, дурно пахнущие, будто гниющие, лопухи, мы притаились у самой двери. Тяжелой, массивной, потемневшей от влаги леса и времени.
Кивнули друг другу и вошли внутрь, разом отворив жутко заскрипевшую дверь.
Внутри хижина была такой, как я и ожидал. Типичный схрон колдуна. Доводилось мне видеть пару подобных обиталищ за время странствий. Один раз в сопровождении княжьей дружины при облаве на местного чернокнижника в лесах близ Ишем-града. Другой же раз наткнулся я на заброшенную избу в глухом ельнике, заплутав возле перевалов у Силяжь-острога, видать, черный колдун давно сгинул и пустое жилище просто постепенно пропадало в глуши.
Кое-как сложенные бревна стен почти полностью были скрыты за самого разного рода пучками трав, черепов скота и птиц, связок грибов, смрадных кусков содранного меха и самых разных колдунских завязок и амулетов, котелков и крынок. Заместо привычного дощатого пола стелилось густое покрывало мха, кое-где по углам торчали группки бледных грибов. Убранства домового почти не было – лишь пара гнилых бревен-палышей, служивших скамьями; кое-как сложенная, закопченная до черноты печь, уходящая трубой под резкие своды крыши; несколько массивных древних сундуков по углам да тут же лежанка, заваленная шкурами. Вот и все.
Ах да, и, конечно же, посреди хижины возвышался громадный серо-зеленый пень, раскидавший по сторонам корни, будто паук лапы. Главное место – алтарь чернокнижника. Тут колдун приносил жертвы, творил свои черные обряды, варил зелья да готовил волшбу.
А на пне-алтаре лежал в беспамятстве давешний лопоухий малыш. Над ним возвышалась сухая фигура в черных одеждах, подле которой суетился взволнованный подменыш.
Колдун вздрогнул, явно не ожидая гостей. Поднял голову.
Мы узнали друг друга сразу.
В хижине напротив нас стоял тот самый любитель кузутиков, встреченный мной в одной из питейных, казалось, вечность назад. Узкое горбоносое лицо, серые глаза, угольная взлохмаченная борода. Тот самый излишне осведомленный колдун, знающий про тайные замыслы Ведающих, родство лихо и много чего такого, что простому чернокнижнику знать не положено.
Испуг на лице лиходея почти мгновенно прошел, сменившись привычной глумливостью. Отвлекшись от своих дел, он в притворной радости раскинул руки, заорал:
