Малыш у меня на руках, кажется, уже просто спал. Идя вперед, стараясь плечом придерживать ветки, чтоб не посекли мальчишку, я думал обо всем произошедшем. Когда лихое наваждение окончательно отступило, на смену ему пришло похмелье тяжких раздумий. Вопросы и сомнения теперь раздирали мою голову, норовя расколоть ее изнутри.
– А я сразу в тебе почуяла что-то… нечистое.
Не вмиг я сообразил, что Лада заговорила со мной. Ошалело глянул на нее. Моргнул. Она улыбнулась, подмигнула.
И мы тихо, чтобы не потревожить малыша, рассмеялись.
– Если то, что сказал колдун, правда, – чуть погодя уже серьезно добавила она, – если у тебя с нечистью родство, то не сторонись меня, Неждан. Я чем смогу – помогу.
И, потупившись, добавила свое любимое:
– Все же как родной ты мне стал.
Почему-то даже в предрассветных сумерках я был уверен, что она покраснела.
Постепенно лес редел, и вскоре мы уже различали меж стволов алые отблески. Светало.
Я вдруг встревожился, глянул вбок, на небо. Туда, где бледно-розовое зарево гнало прочь покрывало мрака. Никак не могло быть два рассвета.
Мы с Ладой переглянулись и, несмотря на усталость, ускорили шаг.
Чем ближе подходили к окраинам леса у Верес, тем яснее приходило понимание, что произошло что-то ужасное. Кругом уже разнесся запах гари, душный, едкий, а дым, как туман, плавал меж стволов деревьев. А когда мы вышли на опушку невысокого холма, с которого открывался вид на деревню, все стало окончательно ясно.
Верес больше не было. Лишь догорающее пожарище. Селение выжгли полностью. Острый запах гари резал горло, лез в глаза. Мы долго вглядывались, вслушивались, надеясь разобрать хоть крик, хоть плач, хоть зов помощи или суету тушения пожара.
Тишина.
Только гул затухающего жара.
– За все надо платить, – глухим, бесцветным голосом сказал я.
Лада промолчала.
Лишь положила мне на руку ладонь.
У меня на плече заворочался, просыпаясь, малыш.
Человек уже не первый час шел вдоль озера.
Порой он останавливался у самого берега, приставлял ладонь к глазам, закрываясь от закатного, но все еще слепящего летнего солнца. Долго всматривался вдаль, куда-то в середину, казалось, бескрайней водной глади. Ладью выискивал? Ждал лодку?
Широко было озеро Онь, много рек в себя вбирало, да много и выпускало. Немало по нему ходило и дружинников на горбатых княжьих ладьях, и торговцев на доверху груженых широких шняках, и лихих людей на кривых карбасах. Много водных путей есть на Руси, часто ходят по ним. Может, оттого и бродил у воды одинокий человек.
Сумерки уже окрасили прибрежные леса в густые темные тона, тем более кажущиеся мрачными на фоне яркого, почти рыжего закатного неба. Человек еще раз остановился, поглядел вдаль и вдруг шагнул в воду. Разом до колен. Как был, в одежде, не скинув походные ичиги, кафтан. Даже тяжелую суму и истертый посох на берегу не оставил.
Встал и вдруг с силой, зло ударил ладонью по водной глади.
Раз. Другой.
Брызги плеснули в стороны.
Увидь кто этого безумца, то бежал бы прочь скорее, чтобы не попасть под горячую руку оскорбленного владыки озера. Всякий знает, что страшен в гневе водяной озера Онь. Широко озеро, велика сила озерного князя.
Человека же это нисколько не смущало.
Он еще раз приложился по едва успокоившейся воде и хрипло закричал:
– Вылазь, рыбий князек лупоглазый! Сколько тебя дожи…
Не успел он договорить, как внезапно ушел под воду с головой.
Разом.
Будто и не было.
Даже кругов по воде не пошло.
Широко озеро Онь, много людей здесь сгинуло, навсегда оставшись во владениях водяного.
– Каждый раз не успеваю тебя заметить! – Я рассмеялся, сматывая с ноги и выжимая вторую онучу. Первая ее подруга уже болталась на ветке ближайшего чахлого кустика, безнадежно тщась просохнуть среди ночной влаги. Лето хоть и выдалось теплое, а потому, даже промокнув до нитки, я не озяб, но скинуть мокрые одежды стоило.
Щелкнув перекрученной онучей и отправив ее тоже сушиться, я с притворным гневом глянул на виновника моего купания.
Водяной выглядел очень довольным. Вся его широкая, похожая на жабью морда выражала крайнее удовлетворение. Громадные навыкате глазищи были чуть прикрыты полупрозрачными рыбьими веками, а сомьи усы чуть подрагивали от удовольствия. Растянув рот в улыбке, так что в эту пасть легко могла бы влезть добрая бочка, озерный владыка сложил перепончатые лапы на объемном пузе и вальяжно покачивался на воде. Иногда он почесывал перепончатые красные уши и раскатисто булькал. Так он смеялся.
