– Что же вы так мало погостили у нас? – обратился кассир к нему.
– Дольше не дозволили, – ответил тот. Деньги обменяли по номинальной их стоимости. Раскрыли чемоданы, корзину, почти наполненную купленными в Москве различными съестными продуктами. Контролеры даже и не поинтересовались ею. Чемоданы тоже почти не осматривали. Несколько заинтересовались моим портфелем, в котором были копии с некоторых синодских дел, акафист в честь Божией Матери «Умиление», в стихах, написанный митрополитом Сергием, фотографические карточки и проч. Особенно остановились на копиях: контролер старался просмотреть все, хотя поверхностно читал, перелистывал их, посмотрел фотографии и, храня полное молчание, все возвратил мне.
– Сколько и каких денег? – спросил другой.
– Только-то… и я хотел было вынуть денежный бумажник.
– Не надо, мы верим вам.
Издали представлявшееся грозным окончилось мягко. Возвратили нам паспорта и мы в преднесении наших вещей отправились в свое купэ, чтобы переехать заповедную границу и низким поклоном проститься с родным, но все же «тем светом»… Страна всяких случайностей… Естественно, перевал за границу отбросил всякое напряженное ожидание чего-либо нежелательного. Наступило обычное настроение едущих в поезде пассажиров. В Риге пришлось обождать около 2-х часов пересадочного скорого поезда, а 2-го декабря в воскресенье в 9 ч. Утра мы уже были в Ковне. Оповещенный накануне о нашем возвращении православный народ собрался в достаточном количестве к Божественной Литургии, совершенной мною, после которой я впервые свидетельствовал ему, хотя в общих чертах, о состоянии Патриаршей Церкви в России.
Такова внешне фактическая сторона моей поездки в Патриархию и недельного в ней пребывания. Но для общецерковного дела гораздо важнее свидетельство о внутреннем состоянии Патриаршей Церкви, возглавляемой митрополитом Сергием, деятельность которого, независимо от него, для лиц с известным именем, ищущих повода для достижение своих особого рода вожделений, не без влияния на тех, кто, при кружащем их жизненном вихре не может канонической оценкой разобраться в церковных событиях, – является пререкаемой и не столько в России, как здесь, за границей, в эмигрантской среде. Если даже в большей ее части, признающей для себя в церковном отношении законность главенства митрополита Сергия, есть такие, которые, не совсем оправдывая достижения митрополитом Сергием законного существования Патриаршей Церкви при признании им в гражданском смысле Советской власти, из-за этого относятся к нему снисходительно, как бы прощают ему это ради только того, чтобы чрез него, как неоспоримого канонического возглавителя Церкви быть в благодатном общении с Матерью Церковью, а чрез нее и со Вселенской, то что же сказать о другой части, которая относится к нему с нескрываемой одиозностью? Тут чуть ли не завершился уже такой взгляд на Церковь в России, что истинная Церковь там – в тюрьмах, ссылках, видимых страданиях от коммунистической власти, а всякое другое положение ее мыслится рабским служением безбожной власти, отступлением от веры и канонов. При таком воззрении на состояние Церкви, естественно, скорбные вести о Церкви здесь приветствуются, им верят, как действительным фактам, не допуская мысли, что они могут идти из враждебной ей стороны, а всякие добрые сообщения о ней представляются вымыслом, ложью, идущими если не из коммунистической, то примиренческо-компромиссной церковной среды. В основе такого воззрения на Церковь, мне кажется, лежит с одной стороны еще живая сила образа Церкви, с которым мы сжились в мирное время, к которому невольно тянется душа, когда представляешь себе тот лик ее, теперь обрызганный кровью и грязью в революции безбожников советской властью, а вместе с этим с другой – духовное бессилие подняться до мысли, что и при господстве безбожного коммунизма может сохраняться, или вновь создаться такое положение Церкви, в котором могут действовать канонически организованные спасительные пути. Это в идеальном смысле. А в более близком к сознанию эмигранта, лишившегося отечества, а с ним и всех условий прежней жизни, в смысле более ощутимом – в таком воззрении на Церковь и ее состояние сильнее всего говорит политическая рана, доходящая у иных до распятия, и едва теплится вера в Божий спасительный Промысл, первее всего охраняющий Свою Церковь, укрепляющий ее, а потом уже устрояющий и политическое бытие ее членов. Я и хочу свидетельствовать пред всеми эмигрантами, родными мне по вере и крови, что там на родине, на «том свете», спасительное дело Божие, незримо для всех начавшееся при крушении внешней культуры и православных святынь совершавшееся не только безбожниками, но и временно обезумевшими, еще не совсем потерявшими веру и совесть, заболевшими духовным тифом людьми, – теперь выявляется до духовного осязания.
