Командиры у восставших были не дураки. Они быстро поняли, что их против их главного преимущества противник нашёл контрсредство. Потери пулемётчиков и отступления от атак красных заставили их выискивать стрелков по своим пулемётам и высылать на их уничтожение команды. Красные потеряли несколько своих стрелковых противопулемётных троек. И мы с Павлом едва не оказались в их числе.
Находясь на втором этаже дома, оказавшемся "во фронтовой полосе" между белыми и красными позициями, и который жильцы ещё ранее в большинстве своём временно покинули, я произвёл несколько выстрелов, поразив пулемётную команду, о чём с азартом сообщил Пашка, как вдруг мы услышали снизу топот множества ног. Всё, что мы успели сделать, это вскочить, оставив лежать на полу винтовку, выскочить из комнаты и укрыться в комнате напротив и немного далее по узкому коридору. Дверной проём в комнату с винтовкой остался открытым, но дверь в укрывшую нас комнату мы за собой прикрыть успели, и сразу же по коридору застучали сапоги и ботинки. Вынимая из подмышечной кобуры браунинг и двинув назад и отпустив кожух пистолета, перевожу ударник оружия в боевое положение и гляжу на Павла. Тот уже стоит, побледневший, прижавшись к стене с наганом в руке. Беру в левую руку свой наган, ждём пару секунд. Во рту пересохло, облизываю губы. В щель двери видим, как с десяток человек с винтовками вваливается в бывшее нашей позицией помещение, образуя затор. Киваю Павлу, тот свободной рукой дергает ручку двери, распахивая её, и мы начинаем стрелять… Грохот выстрелов в коридоре, крики противников, звуки падения тел и стуки об пол выпущенных из рук винтовок… Выпускаем пуль двадцать. У меня остаётся один патрон в нагане, у Пашки наган щёлкает вхолостую. На этом браунинге затворной задержки нет, но нажимая на спусковой крючок и не слыша выстрела, понимаю, что магазин пустой…
На самом деле их было семь человек. Все с винтовками, неудобными в узком помещении, что помешало противниками направить оружие на нас и выстрелить хотя бы раз. Сердце бухало, я тяжело вдохнул кисло пропахший порохом воздух. Крови было не так много. Семь трупов, подумал я тогда. Позже мне приходила в голову мысль, что, возможно, не все были убитыми, кто-то мог быть и тяжело ранен. Возраста похожего на наш с Павлом, ну или на возраст моего нынешнего тела. Именно сейчас я полностью ощутил, что по-настоящему ввязался в Гражданскую войну. До этого момента работа в милиции, попытки подправить историю, даже "противопулемётная борьба" не давали такого впечатления. А сейчас я понял, что в стороне остаться не удалось. Совесть немного облегчало то, что этот неполный десяток шёл нас, собственно, убивать, и мы с Пашкой прожили бы не дольше их, повернись всё в ином случае. И ещё билась мысль, что, выбери я в начале другую сторону или откажись выбирать вовсе, ситуация не изменилось бы, всё равно пришло бы к подобному. И, возможно, тогда я так же как сейчас, сам того не зная, стрелял бы в Пашку, а он так же лежал бы убитым у моих ног, столкнись мы в одной точке по разные стороны баррикад…
Молча я сменил обойму в браунинге и убрал в подмышечную кобуру. Затем так же молча стал перезаряжать револьвер. Паша ни слова ни говоря уже занялся тем же самым. Жизнь ещё ранее научила нас, что оружие должно быть всегда готово к стрельбе. Потом, стараясь не наступать на убитых, прошёл в комнату, поднял винтовку, из которой стрелял, и вышел из помещения. Оставаться здесь нам было опасно. Павел шёл рядом, губы его были сжаты, а между бровей хмурилась небольшая складка. И сам он стал выглядеть старше. Вот так и взрослеют в войнах вчерашние молодые и романтичные парни, подумалось мне.
