— Откуда ты это взял-то? — недоверчиво спросил командующий.
— Да вот знаю, — уверенно подтвердил я. — Видел. И от знающих людей тоже. Вша, она и есть то, что заразу разносит. Тиф тот же. А тиф пол-армии может выкосить.
— Да откуда тебе-то знать?
— Не верите, Климент Ефремыч, так сами у военных дохтуров поспрошайте, — деланно обиделся я. — Правду вам говорю.
— Хотя… — Ворошилов задумался, видимо, вспомнив о "моём" солдатском прошлом. — Ну и что предлагаешь?
— Вошебойки, — ответил я.
— Это как мухобойки? — засмеялся Ворошилов. — За каждой вшой гоняться?
— Не-а, тут другое, Климент Ефремыч. — не поддержал я шутку. — Боец мыться должон в назначенный банный день, одёжу всю сменяют на чистую, а старую прокаливают в горячем воздухе, в особом месте, как парилка в бане, чтобы вша сдохла. Только прокаливать хорошо надо. А соорудить и из простой землянки можно.
— Ну-ка, ну-ка. Объясни, — заинтересовался командующий.
Рассказал ему устройство вошебойки, как сам помнил. Вроде, тот проникся нужностью такого дела и простотой изготовления. Да и Сталин одобрительно прислушивался к нашему разговору. Воодушевлённый вниманием, я решил пойти еще дальше:
— Хорошо бы банно-прачечные службы в нашей армии создать, мыться бойцам почаще. А ещё знающие люди говорят, воду без кипячения не пить, а то холера не лучше тифа. И санитарную службу в Красной армии надо бы организовать, всё ж у нас армия, а не абы что: фершалов в частях в перевязочные пункты, дохтуров в полевые госпитали. А то большинство раненых гибнут от того, что им помощь вовремя не оказали. Эвакопункты, опять же, сделать, как в прежней армии…
— Медициной Советская власть непременно займётся, товарищ Саша. В прошлом месяце уже создали Народный комиссариат здравоохранения, — вступил в разговор Сталин. — Но мысль о собственной санитарной службе Красной армии у тебя очень здравая, — и Сталин легка улыбнулся небольшой шутке уголками рта. — Надо будет довести её до соответствующих товарищей.
Мне подумалось, что Сталин будет не прочь развить эту идею и слегка подвинуть влияние Троцкого в РККА. Но и то польза, сколько людей смогут вылечить, если удастся начать развивать медицинские службы не в конце 1918 года, как в прошлой реальности, а немного раньше.
По прошествии небольшого времени, при догорающем костре, Сталин обратился вдруг ко мне:
— Просьба к тебе будет, товарищ Саша: не спеть ли сейчас песню? Хорошо у тебя, товарищ Саша, получается.
— Так я инструмент не взял, в Царицыне остался, — растерялся я. — Хотя… оно конечно, есть песни, что и без инструмента хороши…
Не знаю даже, что петь. Врасплох меня Сталин застал. Не "Сулико" же исполнять, я и слов-то не знаю. Ладно, вот в голову одна песня пришла, её и без музыкального сопровождения можно:
Красивая старинная песня разлилась над степным простором. Я как мог постарался петь с переливами, и, на мой слух, что-то получалось.
На ходу поменял в куплете текст на "закатную" сторону, сейчас же нас белоказаки с запада теснят.
Отзвучала протяжная переливчатая мелодия. Слушатели сначала удивлённо молчали, потом кто-то возмущённо сказал:
— Это ж белогвардейская песня, казачья?!
— Тю! Где белогвардейцы, а где казаки, — поправил я его. — Казаки тоже разные. Казачья беднота у нас в Красной армии воюет. А песня эта знаменитого донского казака Степана Разина, легендарного борца против царизму и за свободу трудящихся! Историю своего народа надо знать, — наставительно завершил я. Желающих возразить мне не нашлось.
А сильно после, поздним вечером, уже располагаясь под нашей бричкой на рогоже спать в обнимку с пулемётом, мне вдруг захотелось спросить Сталина, лежащего у другого колеса:
— Товарищ Сталин, а вопрос можно?
— Задавай, товарищ Саша, — отозвался он.
— Я вот про Степана Разина говорил и про царя тогда ещё подумал. А что с бывшим царём и его семьёй наша Советская власть собралась сделать? — вполголоса произнёс я.
— Этот вопрос в ЦК партии ещё не обсуждался, — помолчав немного, ответил Сталин.
