Я ускользнул под нарастающие крики. Как мне стало впоследствии известно, угрозы о гражданском иске против жены реализованы не были. Когда я вернулся домой, Криса дома не было, а Анна сосредоточенно изучала свои учебники по физике. Она напомнила мне Джен. Неся толстую папку с материалами дела о поножовщине, я задумался, погружался ли когда-либо так же сосредоточенно в свои учебники или же, подобно Крису, был более беспорядочным.
– Чем ты сегодня занимался? – спросила она.
Я рассказал ей про коронерский суд, про злобных родственников. Впервые она стала напрямую расспрашивать меня про мою работу.
К моему изумлению, она сказала:
– А можно мне посмотреть фотографии?
Единственное, что она знала про мою работу, так это то, что фотографии были под запретом.
– Фотографии?..
– Тела мужа.
Ей было 15, и она готовилась к итоговым экзаменам. Я покачал головой.
– Ты немного маленькая, чтобы рассматривать фотографии из морга.
– Нет, правда, я хочу их увидеть. Я видела на уроках биологии много препаратов. Я правда думаю, что я справлюсь, папа.
Возможно, она была права. Возможно, пришло время прекратить защищать своих детей от странностей моей работы. Возможно, из-за всех этих образцов в моем кабинете, предназначавшихся для суда или лекций (было практически невозможно спрятать все), разговоров на медицинские темы за столом, смерть была для нее чем-то куда более рядовым, чем я мог себе представить.
Я сказал:
– Я покажу тебе раны жены, и мы посмотрим, как ты на них отреагируешь. Так как она более чем жива. И ты можешь высказать свое мнение относительно того, порезала ли она себя сама, чтобы казалось, будто муж сам на нее напал.
У Анны загорелись глаза.
– Я посчитал, что она этого не делала, коронер со мной согласился, однако Иэн Уэст в своем хлестком отчете написал, что это сделала она.
Анна с энтузиазмом закивала.
– И это не подлежит, я повторюсь, не подлежит обсуждению с кем-либо за пределами нашей семьи, – строго добавил я.
Она посмотрела на меня испепеляющим взглядом.
– Я это знаю.
Мы провели необычные, но странным образом сблизившие нас полчаса, обсуждая раны. Казалось, их уродство нисколько не волнует Анну. Наконец после ее продолжительных упрашиваний я показал ей фотографии мужа, ножевого ранения в сердце, которое его убило. Вычищенный и вымытый труп выглядел не особо впечатляющим.
– Да он словно спит, – сказала она. – Трупы на самом деле не такие уж пугающие.
– Они нисколько не пугающие, но я все же не стану показывать фотографии его внутренностей.
Она пожала плечами.
– Ладно, – сказала она, – но меня бы они нисколько не смутили.
Впервые мне пришло в голову, что Анна, возможно, открывает в себе судмедэксперта.
– Я думал, что вы с Крисом оба хотите стать ветеринарами, – сказал я.
– Он хочет. Я тоже. Но я, возможно, хочу стать врачом.
– Что ж, но я бы не рекомендовал тебе становиться судмедэкспертом.
Она моргнула от удивления. Даже я был удивлен услышать от себя подобное.
– Но мама говорит, что ты любишь свою работу! – возразила она.
– Люблю. Но… – Но что? Унижение в суде, обозленные родственники, многочисленные грани горя, здоровые старушки, чьи смерти никто не считал подозрительными и которых потом выкопали из могил: мне хотелось, чтобы моя дочь всего этого избежала.
– Папа? – она звучала встревоженной. – Что такое?
Я сказал:
– Анна, я только что понял кое-что. Пришло мне время снова сесть за штурвал.
Расследование, за которое так отчаянно сражалась семья Стивена Лоуренса, близилось к завершению вместе с веком. В своем окончательном отчете, составленном в начале 1999 года, сэр Уильям Макферсон написал: «Мы полагаем, что проведенное расследование… убедительно донесло до общественности правомерные жалобы мистера и миссис Лоуренс, а также до сих пор преуменьшаемое возмущение и неудовлетворенность этнических меньшинств как в местных, так и в национальных масштабах в связи с этим и другими делами, а также то, как ими занималась полиция».
Полицейское расследование смерти Стивена Лоуренса было явно неподобающим, и я полагаю, что именно в этот раз общественность впервые столкнулась с выражением «институциональный расизм». Публичное расследование и его результаты знаменовали важное изменение в отношении общественности к полиции: они перестали по умолчанию быть надежными друзьями невиновных. В рамках же лондонской полиции расследование также, пожалуй, привело к изменению отношения к миноритарным сообществам.
