Его мотивы были неясны. Как правило, его жертвы жили одни. Как правило, но не всегда, они были пожилыми. Как правило, но не всегда, они были женского пола. Надежды всех, кто надеялся, что Шипман в итоге раскроет мотивы своих действий – а также, возможно, подтвердит, сколько именно из 494 его погибших пациентов он действительно убил, – рухнули, когда в 2004 году он был найден повесившимся в своей камере.
Гайд изменился для меня после всех этих эксгумаций. Из места, которое я связывал с теплотой семьи моей матери и оживленными старушками, этот городок превратился в место, где от рук серийного убийцы полегли многие старушки, которые доверяли ему уход за собой.
Вернувшись в Лондон после эксгумаций, все еще наполовину не веря в ту небольшую часть преступлений Шипмана, в которых мы тогда его подозревали, я столкнулся с другой неприятной ситуацией: я скрестил мечи с Иэном Уэстом. К моему удивлению, он ушел из больницы Гая. После всех этих лет клятв, что он никогда не остановится, именно так он и сделал. Ходили слухи, что Иэну нездоровится, однако он попросту не мог полностью отказаться от своей работы и заниматься своим садом в Суссексе. Он частенько появлялся в морге и в суде, и когда я вернулся из Манчестера, размышляя над раскрывающейся правдой о Шипмане, оказалось, что нам предстоит выступить в суде на противоположных сторонах по делу о поножовщине.
Наши мнения в корне расходились: лично мы никак не спорили, однако составили категорически противоречащие друг другу отчеты. Его контраргументы, как всегда, были убедительными, хотя мне и показалось уже тогда, что его слова были немного менее убедительными, чем в былые времена.
Центральное место в деле занимали показания обвиняемой по поводу того, как нож вошел в сердце жертвы. Подобные рассказы зачастую весьма изобретательны, и к этому времени, как мне кажется, я уже слышал все возможные оправдания попадания ножа в тело другого человека. Самым распространенным является заявление о том, что «он налетел на нож». Подобные утверждения не всегда так просто доказать или опровергнуть, и чтобы воссоздать обстоятельства нападения, мне нужно как можно больше свидетельских показаний. В данном случае таковых не было. Муж с женой повздорили, это закончилось его смертью, и отталкиваться мы могли лишь от ее слов. Старший следователь даже позвонил мне, чтобы посоветоваться, прежде чем начать ее допрашивать, – такое случалось довольно редко, однако он понимал, что все дело будет строиться на ее точном описании случившегося.
Я сказал:
– Не нужно общих слов, надавите на нее. Нельзя, чтобы она сказала: «Он просто попер на меня!» Это ничего не значит. Пускай она продемонстрирует это, опишет, скажет, кто где стоял, как она держала нож, в какой руке у нее был нож, а также в каком направлении двигался каждый из них. Тогда я смогу доказать или опровергнуть ее историю.
Он сделал в точности, как я его попросил. Дело, однако, оставалось головоломкой.
Разводящаяся пара очень злобно спорила по поводу того, с кем из них должны остаться двое маленьких сыновей. Они были обеспеченными, жили в большом доме, ни в чем не нуждались. Отец отчаянно хотел оставить себе обоих сыновей, и вскоре должны были состояться слушания в семейном суде. Они все еще продолжали жить вместе, хотя мать уже успела снять жилье для себя и детей, и они должны были туда вскоре переехать.
Я УЖЕ СЛЫШАЛ ВСЕ ВОЗМОЖНЫЕ ОПРАВДАНИЯ ПОПАДАНИЯ НОЖА В ТЕЛО ДРУГОГО ЧЕЛОВЕКА. САМЫМ РАСПРОСТРАНЕННЫМ ЯВЛЯЕТСЯ ЗАЯВЛЕНИЕ О ТОМ, ЧТО «ОН НАЛЕТЕЛ НА НОЖ».
В день своей смерти отец отпросился с работы, чтобы провести день с детьми. Мама помахала им на прощание, как вдруг он остановил машину у подъезда к дому и направился в дом, жестом показав матери, чтобы она пошла следом. Решив, будто он что-то забыл, она послушалась. Отец захлопнул за ними дверь и заявил, что хочет, чтобы дети жили с ним. Согласно показаниям его жены, вот какой разговор состоялся дальше.
«Я сказала:
– Но ты ходишь на работу, как ты собираешься ими заниматься?
А он ответил:
– Я уволюсь. Я собираюсь позаботиться о своих детях.
Я сказала:
– Ну уж нет.
Затем женщина описала, как ее муж пришел в бешенство. Она поняла это, когда у него скривило челюсть: такое уже бывало прежде, когда он ее бил. Тем не менее она ясно дала понять, что, несмотря на их образ жизни людей среднего класса, она была тертым калачом, выросшим в неблагополучном районе, и с ранних лет усвоила, что трусость лишь больше провоцирует задир. Так что в прошлый раз она ударила его в ответ, и теперь приготовилась сделать то же самое. Она не смогла объяснить, как пара перебралась из прихожей на кухню.
– Я не успела опомниться, как мы оказались на кухне, и он, как мне показалось, бил меня в живот. Он стал бить меня в живот, как мне казалось, но я посмотрела вниз и увидела, что в руке у него нож.
Я сказала:
– Что ты делаешь, ты меня зарежешь!
