Мне всегда казалось сложным иметь дело с эмоциями родных погибших, однако теперь мне впервые хотелось встретиться хоть с кем-то из родственников этой женщины, мне хотелось объяснить ее детям, как именно умерла их мать. Со мной так никто и не связался. В ходе следствия родные также не объявились. Собрав дополнительную информацию о погибшей, коронер признал ее смерть случайной, согласившись с установленной мной причиной смерти: переохлаждение, спровоцированное деменцией. В коронерском суде этот вердикт был оглашен лишь передо мной, младшим полицейским и помощником коронера. Какой же это был печальный и одинокий конец человеческой жизни.
Когда в следующий раз представилась возможность встретиться со скорбящими родственниками, я боялся этой встречи, однако напомнил себе, что лучше иметь дело с чужими эмоциями, чем размышлять о трагическом одиночестве того, на кого родным было наплевать. Правда, окончательно бояться я от этого не перестал. От одной только мысли об этих родственниках меня начинало подташнивать, и я даже думал прикинуться больным, лишь бы с ними не видеться. Но знал, что бежать некуда. Мне придется принять на себя боль их утраты. Что, как я понимаю теперь, означало признать отголосок своей собственной, годами подавляемой боли.
Дело выдалось непростым. Семья была безутешной: однажды утром их старшая дочь зашла в спальню к своей 15-летней сестре и обнаружила ее мертвой – она скончалась ночью без каких-либо явных на то причин. Алана увлекалась балетом, она была милой девочкой с чудным личиком. Родители и остальные дети были в недоумении, смятении и потрясении от ее смерти, так что их терапевт, а может, и кто-то из офиса коронера назначил им встречу со мной, чтобы все обсудить.
Я встретил их в специальном помещении для родственников в морге. Это была приятная комната в мягких тонах с приглушенным светом, а звуконепроницаемая дверь скрывала лязганье и стук тележек, равно как и неуместные реплики персонала. Я прибежал впопыхах – только что прочитавший лекцию молодой судмедэксперт, который вскоре должен был провести вскрытие, после чего собирался отправиться домой к детям. Открывая дверь, я стал прикидывать, как быстро у меня получится с этим разделаться.
Передо мной сидела вся потрясенная семья. Мать покойной. Ее отец. Ее брат. Ее сестра. Оказавшись под гнетом их физически осязаемого горя, моя собственная жизнь вмиг замерла. Время остановилось.
Я изо всех сил хотел проявить к ним доброту. Я открыл было рот, чтобы заговорить. И тут же закрыл его. Их страдания были невыносимыми. Казалось, они начали пропитывать меня самого, словно несмываемый краситель. Мне стало крайне не по себе. Какую доброту я мог проявить по отношению к ним? Что вообще я мог сказать? Брат всхлипнул. Сестра держалась руками за голову. По щекам отца текли слезы. Внезапно мне захотелось поплакать вместе с ними. А я никогда не плачу. Не плакал как минимум с тех пор, как умерла моя мама – хотя, может, и тогда тоже не плакал. Сколько бы всего жестокого и печального ни преподносила моя профессиональная жизнь, я ни разу не заплакал. Но теперь мне захотелось. Словно мне нужно было увидеть чьи-то чужие слезы, чтобы высвободить свои собственные.
Разумеется, профессиональная этика мне ничего подобного не позволяла.
Итак, они терпеливо ждали, пока я найду в себе силы пробормотать свои соболезнования. Повисла мучительная тишина.
Наконец кто-то заговорил. Это должен был быть я, однако слово взяла мать погибшей девочки – лицо этой женщины выдавало ее горе, однако она все равно умудрялась сохранять самообладание.
– Вы в порядке, доктор? – спросила она. Ее интонация с налетом скорби была доброй и великодушной. Великодушной, потому что она смотрела на меня с чем-то вроде сострадания.
Я заверил ее слегка дрожащим голосом, что со мной все в порядке.
– Вы не могли… не могли бы вы пролить для нас немного света на смерть Аланы? – спросила она.
Ну конечно! Вот зачем я сюда пришел. Она напомнила мне мою роль. Им не требовалось, чтобы я разделил с ними их горе. Они не нуждались в моих слезах по их прекрасной дочери, которую у них забрали.
Щелк. Я снова надел маску профессионала. У меня была информация об их дочери, которой не было у них. Информация о том, как работал ее организм, о том, что именно произошло той ужасной ночью. Она, раз уж на то пошло, со мной говорила. Трупы так делают. Вскрытие говорит мне столько всего об образе жизни покойного, пожалуй, даже о его личности, однако по большей части рассказывает о его смерти. В случае с убийством все сказанное мне покойным, если я буду достаточно хорошо к нему прислушиваться, может помочь привлечь к ответственности преступника. В случае же со смертью Аланы я мог бы принести ее семье утешение, поделившись всем, что от нее узнал.
Разумеется, это была не первая моя встреча со скорбящими родственниками, однако именно в этот момент я наконец осознал очевидное. Родные, которые просят встретиться с судмедэкспертом, хотят лишь одного – знать правду.
