Подыхаю в своем кабинете на 88 этаже бизнес центра, самой знаменитой башне Эмиратов Бурдж-Халифа. Уже два часа таращусь на потолок, с тех пор как встретил охренительный рассвет, который даже не заметил, пытаюсь понять, где мог так облажаться. Твою мать! На каком этапе увяз в этой яме дерьма. 33 дня сплошного адского горения на пылающем костре чувств. Такого раздрая за всю жизнь не помню.
Затягиваю тугой дым в горло, спускающийся к легким, наполняющий им каждую частичку органа дыхания. Глубокая, терпкая, долгая затяжка десятой по счету сигареты. Не курил уже так давно, что не помню когда бросил. Сижу в полной тишине. Время то ли сдохло, то ли пытается выжить, бешено пульсируя в ушах. Какой по счету рассвет, не помню, но точно знаю какая ночь, потому что веду свой календарь майя, только даты нет, когда все мои мучения закончатся.
Не хватает никакой смелости и сил, чтобы вернуться в Россию и посмотреть на Рябину. Знаю, сорвусь и прощу всю ложь, идеально сыгранный спектакль и унижение. Тоска выворачивает кишки, выкручивает нервы, сжимает желудок.
Держу связь со всеми, кроме нее. Макс пару раз заставлял поговорить, но посылал его так далеко, что вред ли, если не был другом, вернулся. Мишель, как засуха в пустыне выжигает до костей, так же сухо общается со мной, и что-то мне подсказывает — готова оторвать мое мужское начало.
Я так истосковался по моей малышке: хочу только ее, с ней в одну теплую постель, без нее арктический холод даже в летнюю жару +48С. Прекрасно осознаю, что обманувший единожды, обманет и в следующий раз, но так хотелось верить и надеяться в обратное.
Второе или третье брутто коньяка в руке. Не помню. Горло уже не воспринимает горячительный напиток. Все дни в потустороннем мире, разговоры с духами. Болезненный разум и тело не думали выздоравливать. Идиот! Какой же я идиотина! Резко развернулся на стуле и грохотом ударил дном бутылки о столешницу.
Знал ведь, что с рыжими связываться себе дороже. С первых минут встречи все кричало — не испачкайся. Итог — захлебываюсь в грязи. Нет, надо было деду мне подкинуть эту лгунью и лицемерку. Решил окончательно меня уничтожить, будто не хватило развлечений до этого. Смотрит теперь от туда и усмехается — получи внучек подарочек, не любишь ложь — а вот тебе такую!
Дышать могу через раз, ком сглотнуть нет возможности, застрял рыбной костью в гландах, грудь болит, словно был на ринге, пропустил все удары Джеб (удар в голову) и нокаутировали Стрэтом (прямой удар).
Мысли превратились в манную кашу: переварена или не доварена, похрен, жрать невозможно. В трусах: стояк. Снова стояк до боли в яйцах. Месяц каждодневного недотраха. Тошнит от самоудовлетворения. После Рябины, на запах баб не выношу, все воняют лицемерием. Ха, будто она не претворялась! Весь ее спектакль так ловко разыгранный рвет душу на части. Вою волком в мыслях, а такое впечатление, что слышат все кругом.
Хожу хмурый, злой, преданный. Уволил не один десяток людей на вышках «Руснефти». Вовка подтвердил преданность дружбе, и теперь занимает пост руководителя на главном месторождении, где когда-то чуть было не умер с моей Рябиной. Эти воспоминания самые болезненные, тогда-то я понял, как люблю мерзавку, как готов прожить только с ней одной, воспитывать наших детей, как не представляю спать в постели без нее. Когда узнал от мамы, что эта девушка ей по душе, признался в чувствах ей и она дала свое благословение. Сестра, визжа от счастья, умчалась заказывать мужу Генри четвертого. Чем-то озадаченный брат только пожелал удачи, и утвердительно заявил — не жениться ни когда. Со сто процентной гарантий скажу вам — проверено на себе: никогда не говори ни когда! Ювелирные стонали от моего напора. Мне просто необходим был желтый бриллиант.
Признание в любви далось настолько легко и вдохновленно, готов был твердить на каждом перекрестке мира о том, как дорога Рябина мне. Ночь любви в ее постели была не просто потрясающая, она лишила меня рассудка окончательно: нежная, беззащитная, ранимая, и с такой надеждой смотрящая в глаза. Я мог бы вечность смотреть, не отрываясь, в ее синие омуты спокойного и штормящего океана.
Отец уже забеспокоился моему благополучному здоровью. Он пригласил специалиста, которого я даже в кабинет не впустил. Одна отрада в месяце ада — смотреть, как идет на поправку Химик, и иметь возможность прикоснуться к растущему животику Машуни, где развивается моя любимая крестница. Кирилл ревнует жутко, но виду не подает, и я благодарен ему за это. Они не знают, что происходит со мной. Не могу им рассказать, как вляпался в такое.
