– То есть писем у вас тоже нет, – проворчал комиссар. – Вице-король чрезвычайно обеспокоен всей этой историей. Ничто не должно поставить под угрозу срыва идущие нынче переговоры. Учитывая деликатность вопроса, вы должны представить нечто большее, чем корзину, полную пепла, если мне придется просить не закрывать дело.
– Есть кое-что, сэр, – сказал я. – В номере убийцы мы нашли обрывок газетной страницы. Со следами ружейного масла. Мы думаем, в эту газету заворачивали револьвер.
– И?
– Думаю, это была посылка, сэр. Некто доставил убийце оружие именно для этого покушения. Обязательно нужно продолжить расследование.
Комиссар вздохнул:
– Этого недостаточно, Сэм. Вице-король хочет, чтобы следствие поскорее закончилось. Если вы не представите конкретных доказательств, тогда – есть у вас зацепки или нет – я буду вынужден закрыть дело.
Мы молча побрели обратно в мой кабинет.
Зацепки.
Комиссар произнес это слово пренебрежительно – как будто письма и другие указания на наличие заговора можно просто выбросить из головы.
Но я не мог просто так взять и забыть; они засели у меня в голове, как камешек в ботинке. Они преследовали меня так же навязчиво, как алкоголика тоска по выпивке. Потому что мне казалось, что за ними стоит невысказанная правда и, более того, попранная справедливость
А я всегда стремился к справедливости. Всегда, но особенно после войны. Она научила меня только одному: в этом мире очень мало справедливости, и все, что я могу сделать для достижения ее, видимо, хорошо.
– Ладно, – изрек я, усаживаясь на свое место. – Человек хочет конкретных фактов. Значит, предоставим их.
Выдвинув ящик стола, я вытащил папку с обрывком газеты и памфлетом, в котором Несокрушим заподозрил религиозный трактат.
– Мы должны это перевести, – объявил я.
Несокрушим уставился на клочок газеты – сторону с картинкой и английской надписью «НГЕР 99К».
– Можно взглянуть, сэр?
Я протянул ему газету.
– Я знаю, что это! – вдруг воскликнул он, просияв, как француз в винном погребе. – Я ведь был уверен, что видел это раньше.
– И?
– Это реклама швейных машин, сэр. А конкретно, модели «ЗИНГЕР 99К». – И тут же лицо его потускнело. – Не уверен, что это может нас куда-то привести.
– Почему бы и нет… – задумался я.
Нашу беседу прервал стук в дверь. Несокрушим открыл. Перед ним навытяжку стоял наш
– Инспектор капитан сахиб, – отсалютовал он. –
– Знаешь, что это такое? – передал я листки Несокрушиму.
– Предостережения, которые посылали принцу Адиру? – просиял он. – Может, боги благоволят нам?
– Кто дал тебе это? – спросил я пеона.
–
– У меня нет на это времени, – вздохнул я. – Несокрушим, спроси его на бенгали.
–
– Дежурный сержант.
– Ступай поговори с дежурным сержантом, – велел я Несокрушиму. – Выясни, кто это принес.
Сержант, кивнув, двинулся к дверям, пеон засеменил следом.
Некоторое время я рассматривал клочок с рекламой швейной машины, затем снял трубку телефона. Сделал несколько звонков, чтобы получить нужный мне номер, но у меня было предчувствие: немножко везения, обрывок газеты вкупе с присланными листками, которые, как я подозревал, были письмами, полученными принцем накануне гибели, – и, возможно, этого будет достаточно, чтобы убедить комиссара не закрывать дело.
Несокрушим вернулся через десять минут в сопровождении констебля из местных – парня с копной черных волос и щетинистыми усами.
– Это не дежурный сержант, – заметил я.
– Нет, сэр. От дежурного сержанта было мало толку. Письмо доставил какой-то оборванец, которому, наверное, заплатили несколько
– Отлично. – И я протянул конверт констеблю. Он вытащил листочки, быстро прочел, кивнул.
– Ория, – сказал он.
– Язык Ориссы, – пояснил Несокрушим. – На нем говорит большинство населения Самбалпура.
– Большинство населения?
– Простой народ. Как и утверждал полковник Арора, при королевском дворе на нем не говорят.
– Вы можете это перевести? – обратился я к констеблю.
– Да, сэр, – улыбнулся он. – В обоих письмах одно и то же: «Ваша жизнь в опасности, уезжайте из Самбалпура до двадцать седьмого дня Ашада».
– Когда это?
– Вчера, – ответил Несокрушим.
