Во-вторых, некоторые исследователи полагают, что тяготы первой блокадной зимы объясняются отчасти тем, что Сталин и ряд его ближайших сподвижников не сделали все возможное, чтобы спасти умирающий Ленинград. Еще Л. Троцкий писал о давнишней неприязни Сталина к Петрограду-Ленинграду. Сталин с подозрением относился к бывшей столице, в которой в первые месяцы после Октября он был на вторых ролях, оставаясь в меньшинстве даже на заседаниях возглавляемого им наркомата. В то время Сталин, по воспоминаниям его ближайших соратников, находил внутреннее равновесие лишь в длинных закоулках Смольного2.[14] Внутренний дискомфорт «петроградского» периода усиливался также воспоминаниями о тяжелой борьбе за лидерство в партии с руководством ленинградской партийной организации в середине 20-гг., а также чрезвычайной популярностью руководителя ленинградских большевиков С. Кирова. Более того, ряд сталинских выдвиженцев — Молотов, Маленков и Берия — соперничали с секретарем ЦК и лидером ленинградской парторганизции Ждановым. Комплекс этих обстоятельств имел немалое значение в годы блокады.
В-третьих, одним из внутренних мотивов «ленинградского дела», приведшего к уничтожению практически всех, кто так или иначе был связан с обороной Ленинграда, по мнению ряда авторов, было то, что Сталин опасался героической репутации Ленинграда среди населения СССР в конце войны и полагал, что руководители города могут быть по отношению к нему нелояльны в связи с колоссальными потерями, которые понес Ленинград в период блокады. Имеющиеся в нашем распоряжении документы ГКО за 1941 г., материалы Военного Совета Ленинградского фронта, горкома ВКП(б), Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области, а также материалы из архивных фондов ленинградских руководителей и воспоминания советского руководства проливают свет на эти вопросы.
Общение Кремля со Смольным в августе — декабре 1941 г. было очень интенсивным. Государственный комитет обороны, сосредоточивший в своих руках всю власть, стремился осуществлять строгий контроль за всем, что происходило в стране, в том числе и в Ленинграде. Однако в связи с быстро ухудшавшейся обстановкой на фронте, до середины августа 1941 г. Ленинград во многом был предоставлен самому себе. Традиционная иерархия отношений, когда Ленинград полностью полагался на директивы Москвы, на короткое время была нарушена, что, в конце концов, привело к серьезным трениям между Сталиным и ленинградским руководством. Сталин стал проявлять особое беспокойство по поводу развития ситуации на ленинградском направлении, когда Вермахт уже непосредственно угрожал городу. С этого момента в течение нескольких недель Ленинград оказался в центре внимания Сталина и ГКО.
Большинство решений, касавшихся различных вопросов обороны Ленинграда, было принято ГКО в конце августа — начале сентября, хотя первое из них появилось еще 9 июля и было связано с выводом военно-морских кораблей, строящихся на ленинградских заводах Наркомсудпрома. В решение ГКО № 78сс, по-видимому, под влиянием потерь КБФ при выводе флота из Таллина, говорилось: «Разрешить… вывести по внутренним водным системам строящиеся на ленинградских заводах военно-морские суда…»3
17 августа 1941 г. в Директиве Главному Командованию войсками Северо-Западного направления указывалось на то, что «Ставка не может мириться с настроениями обреченности и невозможности предпринять решительные шаги, с разговорами о том, что уже все сделано и ничего больше сделать невозможно»4. Впоследствии эта мысль повторялась практически в каждом разговоре Сталина с ленинградским руководством.
Отношения Сталина с руководством обороны Ленинграда на протяжении всего этого времени имели несколько общих черт. Во-первых, во всех случаях именно он инициировал диалог со Смольным. Во-вторых, Сталин высказывал серьезное недовольство действиями, которые предпринимались с целью защиты города. В-третьих, он постоянно подчеркивал, что Ленинград следует оборонять до последней возможности, а при худшем варианте развития ситуации, по его мнению, необходимо было, прежде всего, отдавать предпочтение интересам армии и обеспечить ее вывод.
