Мама успела меня поймать, прижала к себе и дрожащими руками стала вытирать мои слезы, затем помогла подняться и дойти до кровати. Сердце билось в груди так быстро, что было больно, горло сводило от слез, мама еще долго гладила меня по голове. Когда я успокоился, она куда-то ушла.
– Соседки сказали, что после обеда ребята побежали в сторону холма, нашли там гранату и принесли сюда, попробовать разобрать. Кто-то из них слышал от военных врачей, что итальянские гранаты можно разобрать, чтобы они не сработали. Граната разорвалась в руках Вани, – мама села на краюшек кровати и сжала передник так сильно, что даже костяшки побелели.
– Что с Толей? – я сам все видел, но не хотел признавать.
– Он тоже не выжил, сынок, осколок отлетел ему прямо в шею.
– Как думаешь, им было больно умирать? – перед глазами все еще были окровавленные тела друзей.
– Военный врач сказал, что они не успели понять, что случилось …
– Это хорошо, – я посмотрел на маму. – Я не успел перед ним извиниться…
– О солнце, – мама обняла меня и заплакала.
Прошло пару месяцев, трагедия стала понемногу забываться, мы с ребятами стали чаще гулять, но родители каждый день напоминали нам о том, чего делать нельзя.
Я тосковал по друзьям, меня задевало то, что тетя Света перестала общаться со мной и мамой, считая виновниками смерти сына. Мы сочувствовали ей, зная, как тяжело терять родных, и хоть она нас старалась не замечать, я видел, как грустно она смотрит вслед маме.
Все меньше становилось детей в селе, умирали кто от болезней, кто по несчастью. С каждой смертью друга что-то во мне будто ломалось, напоминая о том, что как бы тихо и спокойно ни было дома, вокруг война.
Пропадали смех и веселье, взрослые были все измученны и истощены морально. Каждая смерть ребенка била в самое сердце. Толя и Ваня были не первыми и не последними детьми, погибшими из-за неосторожности, взрослые корили себя за то, что не смогли уберечь от опасности.
