Со мной произошло то, что когда-то происходило с женщинами, я убедилась в животности всех людей, которые имеют хоть крупицу власти над женским полом.
К ним я шла с твердым намерением служить и помогать Родине, но для них я оказалась просто подстилкой, девушкой, обделенной нравственностью и совестью, просто шлюхой. Сидевшие в палатке шестеро мужчин насиловали меня больше шести часов, я умоляла, пыталась отбиться, плакала и кричала, я видела проходившие тени людей, но ни один не помог мне…
Поле трех часов насилия, издевательств я смирилась и не стала больше сопротивляться, мысли мои были лишь о том, как было бы славно сейчас умереть и как можно быстрее, чтобы это все быстрее закончилось.
В десять часов вечера эти животные, довольные собой, сели дальше пить и один, закурив, сказал: «Если хочешь служить телефонисткой, я все устрою. Но каждый вечер ты будешь приходить в эту палатку, и будешь ублажать меня и моих товарищей. Мы люди военные, женщин почти не видим, считай, что это тоже служение Родине». Сказав это, он улыбнулся, но улыбка походила больше на оскал, эти его слова словно яд начали жечь мне горло. Его друзья оценили идею, начали, как дети хохотать, а кто-то и аплодировать.
Я лежала ни жива ни мертва, платье было порвано все в крови и их гадком пойле, все тело в синяках. «Да пошел ты, животное, гореть тебе в аду» – мои слова, из-за которых они решили, что мало меня помучили. Один сказал что-то на подобии «Ребят, если она еще может говорить, может она хочет продолжения».
Я пыталась встать и убежать, но они издевались надо мной еще несколько часов. Мне страшно это вспоминать и жить после этого тоже. Когда им надоела эта забава, меня как вещь выкинули у окраины моей деревни.
Бабушка выбежала ко мне на встречу, она знала, куда и зачем я пошла, поэтому догадалась и не стала меня расспрашивать. Я была в ступоре, еле переставляя шаг, меня как куклу водила по дому и уложила спать. Она не проследила за моим сном. Я зажгла свечу и начала писать свой рассказ, свое прощальное письмо, сейчас я постараюсь перестать плакать и пойду в сарай соседа, чтобы остановить свои мучения, мысли и жизнь.
Прошу не винить меня в принятом мною решении. Вините тех, кто сотворил это со мной. Моя смерть олицетворение жестокости и власти сильного над слабым. Я была не первой изнасилованной женщиной, но надеюсь, буду последней.
С любовью Надежда, чьи надежды не были оправданы
– Коля, дай пас! Пас мне! – Ваня бежал справа от друга, размахивая руками, но тот даже внимания не обратил, отчего появилось желание его пнуть.
– Отстань, беги лучше к воротам, – крикнул я товарищу.
На удивление, Ваня все же послушал меня и побежал вперед. Футбольное поле у нас было самодельное: дорога перед домом, вместо ворот – два ящика, а у вратарей почти настоящие перчатки, только кухонные, которые они втайне стащили у мам.
Военное время было тяжелым, но мы были детьми, оттого никто из нас не был готов сразу забыть про футбол и другие детские забавы. Порой родители сердились на нас, когда за игрой мы забывали о работе и не сразу приходили помогать по хозяйству, часто были в пыли и песке, за что девчонок, в отличие от мальчишек, ругали больше.
Но были у нас защитницы, любимые баба Шура и баба Маня. Мудрые старушки не разрешали прекращать игры, они тогда переживали уже вторую войну и больше всех понимали, как нужны ребенку друзья и веселье. Бабушки пытались отсрочить наше взросление, берегли от родительских взбучек и работы, рассказывали истории и учили играм своего детства. Но наши родители не очень жаловали старушек, которые часто смотрели наши «футбольные матчи», махали своими платочками и пели частушки и кричалки, иногда с парой крепких словечек.
Вот так и сегодня мы сошлись с соседскими ребятами. Ваня уже добежал до ворот и толкался с защитником, поглядывая на меня. А я мчался вперед, не давая мяч ни соперникам, ни товарищам по команде, за что часто получал. Но тогда, конечно, чувствовал себя героем, эдаким великим футболистом.
– Колька, я открыт! – Ванек так пихнул защитника, что тот не удержался на ногах.
Друга я видел, но больше меня занимали незащищенные ворота, к которым побежал еще быстрее и со всей силы пнул мяч. Но вратарь в последний момент поднял ногу и, не успел я опомниться, как мяч полетел в сторону Вани. Он упал. Все замерли в ожидании. Наконец Ванька начал вставать, качаясь, как колос на ветру, у него из носа текла маленькая струйка крови, взгляд был затуманенный, сосуд у правого глаза лопнул. Тут друг повернулся ко мне, улыбнулся и снова упал, больше не поднимаясь. Стало жутко и страшно. Бабушки Шура и Маня подскочили, ребята рванули к Ване. Меня отправили к колодцу за водой, никогда я не бегал так быстро, как в те минуты.
Наши болельщицы своими платочками вытирали Ваньке лицо и руки, пытаясь привести его в чувство. Наконец, он потихоньку начал приходить в себя:
– Ну ты мне и вдарил. Коля – ты дурак, с тобой уж точно гонять в футбол не буду, – Ваня засмеялся и попытался подняться.
