Наверняка самым осведомленным о несчастной семейной жизни Линкольна был Херндон. И вот что написано на стр. 430–434 третьего тома его биографического труда о президенте: «Мистер Линкольн был скрытным человеком и никогда не изливал душу перед другими. Он не делился со мной о своих тяжелых переживаниях и, насколько мне известно, со своими друзьями тоже. Такое было трудно вынести, но он терпел — с грустью, но без ропота. Хотя я и без слов мог понять, когда он находился в унынии: он не был по своей натуре из тех, кто встает с восходом солнца, а в офисе обычно появлялся не раньше девяти — на час позднее меня. Но иногда он сидел в офисе уже с семи утра. Был даже случай, когда он появился до рассвета. И если, приходя на работу, я заставал его там, то знал наверняка, что над „семейным морем Линкольнов“ пронеслась буря, и воды были неспокойны. Он либо лежал на диване, вглядываясь в окно, либо сидел на стуле, положив ноги на подоконник. Часто Линкольн и не замечал, как я входил, а только отвечал на мое приветствие тихим голосом. Я сразу же брался за документы или копался в страницах книг, но его меланхолия и страдания были так очевидны, а молчание таким тяжелым, что я сам становился обеспокоенным и искал причины, чтобы пойти в суд или куда-то еще, лишь бы уйти из офиса. Дверь офиса была наполовину стеклянной, покрытая занавеской, с металлическими кольцами, висящими от шнурка. Уходя, я закрывал занавеску и, достигнув лестницы, слышал звук поворота ключа: Линкольн уединялся со своим несчастьем. Проведя час у судебных приставов, еще столько же — в соседнем магазине, я возвращался. И к этому времени Линкольн либо беседовал с клиентом, объясняя ему законы, либо облако грусти уже ушло, и он был занят рутинной историей индейцев, чтобы рассеять накопившееся с утра уныние. К полудню я уходил домой на обед, а после заставал его там же, обедающим домашними крекерами и куском сыра, которые, как я думаю, он покупал в магазине под офисом. К пяти или шести часам вечера мы расходились, но он все равно не ходил домой: либо сидел на ящике перед лестницами с парой бездельников, либо — убивал время тем же путем перед зданием суда. А свет в окне офиса говорил о его присутствии там допоздна, даже после того, как весь мир уже лег спать, силуэт худого человека, предназначенного судьбой стать президентом нации, можно было увидеть бродившим в тени деревьев и домов или тихо прокрадывающимся через дверь скромной постройки, который, как принято во всем мире, называется домом. Многие могут думать, что описанное выше слишком преувеличено. На это я скажу, что они просто не знают фактов».
Одна из истеричных сцен жены продолжалась так долго, что даже Линкольн, «без злости к кому-либо и милосердием ко всем», вышел из себя: взял ее за руку, потащил к выходу и приставив к двери сказал: «Ты разрушила мою жизнь и превратила этот дом в настоящий ад. Будь ты проклята, пошла вон!»
Если бы Линкольн женился на Энн Рутледж, то, вероятнее всего, он был бы счастлив, но не стал президентом. сам он мыслил и действовал медлительно, а Энн была не из тех, кто мог заставить его рваться к политическим высотам. Мэри же, с неумирающим стремлением пожить в Белом доме, вышла замуж за Линкольна только тогда, когда он был выдвинут в Конгресс от партии вигов. Политическая борьба за место в конгресс оказалась жесткой. Насколько бы это ни звучало странным, Линкольн был обвинен в язычестве и в связях с аристократией и богатыми слоями общества: его политические противники ссылались на то, что он не принадлежал ни к одной церкви и породнился узами брака с влиятельными семьями Тоддов и Эдвардсов. Несмотря на нелепость обвинений, Линкольн все же понимал, что это вполне реальная угроза его политической карьере, и решил ответить на это: «С тех пор как я переехал в Спрингфилд, лишь один из моих родственников навестил меня, да и тот, не успев уехать из городка, был пойман на воровстве из ювелирного магазина. И если из этого следует, что я — представитель гордой фамилии аристократов, то, конечно же, я принимаю обвинения».
Ответ, конечно, звучал убедительно, на этих выборах Линкольн потерпел поражение, и это была первая неудача в его политической карьере. Через два года его снова выдвинули, и на этот раз он победил. Мэри Линкольн была просто в восторге. Подумав, что его политический триумф только начинается, она немедленно заказала вечернее платье и стала усердно совершенствовать свой французский. И как только ее муж оказался в Капитолии, она стала озаглавливать свои письма «К достопочтенному А. Линкольну», хотя вскоре отказалась от этой мысли.
