Дуглас был оппортунистом: «без какой-либо политической морали», как говорил Линкольн. Единственной его целью была победа, а для Линкольна не имело большого значения, кто победит на данный момент: он боролся за высокие принципы и считал главным торжество справедливости и добра. В первой же своей речи он сказал:
«Мне приписывают амбиции, но Бог знает, как усердно я молился, чтобы этих амбиций не было. Конечно, я не был равнодушен к политическим вершинам, но с того дня, когда компромисс Миссури был аннулирован, подняв тем самым вопрос о „терпимости“ к рабству по всей стране, я стал заклятым врагом его распространения. И могу безоговорочно и к тому же с радостью заявить, что я и уважаемый Дуглас никогда не окажемся в одной лодке, по крайней мере пока мы живы. Не имеет никакого значения, абсолютно никакого, кто из нас двоих будет избран в Сенат Соединенных Штатов, поскольку та огромная задача, которую мы сегодня донесли до вас, намного выше и важнее политических успехов или личных интересов любого человека. Этот вопрос будет жить, дышать и воспламеняться даже тогда, когда наши жалкие и заикающиеся языки утихнут в глубоком гробу».
Во время этих дебатов Дуглас придерживался мнения, что любой штат в любое время имеет право стать рабовладельческим, если большинство его жителей проголосовали за это, и его не интересовало, кто как будет голосовать. Его предвыборный девиз был следующим: «Дайте каждому штату самому вести свои дела и оставить в покое своих соседей».
У его соперника же была абсолютно противоположная позиция:
«Господин Дуглас считает, что рабство — справедливое явление, я же считаю, что оно не справедливое, что и является причиной нашего спора. Он утверждает, что если общество хочет иметь рабов, то у него есть право их иметь, и все так и будет, если это не ошибка. А если это ошибка, то он не может говорить людям, что у них есть право на ошибку. Его мало волнует, должен ли каждый из штатов быть рабовладельческим или свободным, так же как вопрос о том, под что его сосед использует свою ферму: посеял ли он табак или развозит рогатый скот. Но мнение большинства людей не совпадает с мнением многоуважаемого Дугласа: они считают рабство огромной моральной несправедливостью».
После этого Дуглас начал жаловаться на весь штат, что Линкольн пытается обеспечить для негров социальное равенство, на что Линкольн ответил: «Нет, все, что я прошу для негров, заключается в следующем: если они вам не нравятся, то просто оставьте их в покое, и если Бог дал им самую малость, то дайте им хотя бы пользоваться этой самой малостью. Во многом он, конечно, не равен мне, но в своем праве наслаждаться жизнью и свободой, стремиться к счастью, брать в рот хлеб, который заработал своим трудом, он равен и мне, и господину Дугласу, и всем остальным».
К следующим дебатам Дуглас стал обвинять Линкольна в желании заставить белых «принимать чернокожих с распростертыми объятиями и создавать с ними семьи». И раз за разом Линкольн был вынужден отвергать эти обвинения: «Я не понимаю моего оппонента: получается, если я не хочу видеть чернокожую женщину в качестве раба, значит, предлагаю вам взять ее в жены? Я прожил пятьдесят лет, и у меня никогда не было ни чернокожей рабыни, ни чернокожей супруги. В мире достаточно белых мужчин, чтобы создать семьи со всеми белыми женщинами, и достаточно чернокожих мужчин, чтобы взять в жены всех негритянок, и ради Бога, позвольте им так и жениться».
Дуглас попытался сменить тему и увернуться от этого вопроса, но оппонент не позволил ему этого: «Его аргументы иссякли и теперь так же ничтожны, как и суп, сваренный из тени сдохшего голубя. Он специально пользовался таким невероятным набором слов, с которым можно было из конского каштана сделать каштанного коня. Я чувствую себя глупо, отвечая на аргументы, которые вовсе и не являются аргументами. Если вдруг появится кто-то, кто будет утверждать, что дважды два не равно четырем, а потом будет снова и снова повторять то же самое, то я не знаю, каким образом можно его остановить. Всеми возможностями своего мышления я не смогу найти какой-либо аргумент, которым можно было бы заткнуть его рот. Мне очень не хочется назвать господина Дугласа лжецом, но с какой бы стороны я ни подходил к этому вопросу, все равно не знаю, как еще его назвать».
