Хотя Мао не затронул проблему насилия, общий подход его не был воинствующим. Вскоре после этого Мао отправился в инспекционную поездку по провинции Хунань. К концу поездки, продлившейся тридцать два дня, он претерпел драматическую перемену. Мао сам говорил, что до поездки придерживался умеренной линии и «только после того, как я провел в Хунани более тридцати дней, я совершенно изменил свое отношение». В действительности случилось то, что Мао открыл в себе любовь к кровожадным убийствам. Это внутреннее наслаждение, граничащее с садизмом, вполне согласовывалось и даже превосходило его тягу к ленинскому насилию. Не через теорию Мао пришел к насилию. Склонность к жестокости коренилась в его натуре и оказала сильное влияние на его будущие методы правления.
В своем отчете о поездке Мао писал, что руководители местных крестьянских союзов главным образом были «головорезами», активистами из числа беднейших и буйных, наиболее презираемых крестьян. Теперь власть была у них в руках. Они почувствовали себя «хозяевами, и крестьянские союзы превратились под их руководством в нечто ужасающее», — писал Мао. Своих жертв они выбирали произвольно. «Они измыслили фразу: «Всякий, кто владеет землей, — тиран, а все мелкие дворяне — негодяи». Они «валят с ног землевладельцев и вытирают о них ноги… они топчут и валяются на господских кроватях. Всякий раз, когда им приходит охота, они без разбора хватают людей, напяливают им на голову шутовские колпаки и водят по улицам. Они потворствуют любым прихотям… и в действительности породили террор в сельской местности».
Мао видел, что головорезы любят играть со своими жертвами, всячески унижая их, о чем он писал с одобрением: «На голову [жертвы] водружается высокий бумажный колпак с надписью — тиран-землевладелец такой-то или дворянин такой-то. Затем человека тащат на веревке [как животное], а за ним следует огромная толпа… Это наказание больше всего страшит [жертв]. После такого унижения человеческая личность ломается навсегда…»
Особенно нравилась Мао тягостная неизвестность и страдания: «Крестьянский союз отличается умом. Они схватили негодяя и объявили, что они собираются [с ним сделать]… Потом они решили отложить наказание… Жертва не знала, когда ее подвергнут экзекуции, поэтому каждый день человек испытывал страдания и ни на минуту не находил себе покоя».
Больше всего Мао очаровало одно оружие —
Мао слышал и видел много примеров проявления жестокости, и ему это нравилось. В отчете, написанном позднее, в марте 1927 года, он сказал, что ощущал «экстаз, который прежде не испытывал». Его описания зверств источают возбуждение. «Это великолепно! Это великолепно!» — ликовал он.
Мао рассказывали, как людей забивали до смерти. Однажды его спросили, как поступить, впервые от одного его слова зависела жизнь и смерть людей, Мао ответил: «Одного или двоих забить до смерти — никакой разницы». Вскоре после его визита в деревне разгорелась драка, во время которой был жестоко убит еще один человек, выступавший против Крестьянского союза.
До прибытия Мао лидеры крестьянского движения в Хунани предпринимали попытки укротить насилие и взяли под стражу тех, кто был повинен в зверствах. Мао распорядился отпустить задержанных. Революция — это не званый обед, укорял он местные власти, ей присуща жестокость. «В каждом необходимо насаждать… власть террора». Хунаньские крестьянские лидеры вняли словам Мао.
Мао так и не поднял вопрос, который больше всего волновал крестьян, — о переделе земли. Возникла срочная необходимость в руководстве, поскольку некоторые крестьянские союзы уже начали свой собственный передел, сдвигая межевые знаки и сжигая договоры об аренде земли. Выдвигалось много разных предложений. Мао молчал. Вот все, что он сказал 12 апреля 1927 года на заседании Национального земельного комитета, обсуждавшего эту проблему: «Конфискация земель сведется к неуплате арендной платы. Нет необходимости в чем-то еще».
Мао приводила в восхищение жестокость, подрывавшая социальный порядок. Эта его склонность привлекла к себе внимание Москвы, прекрасно вписываясь в советскую модель социальной революции. Мао стал публиковаться в журнале Коминтерна, где был помещен его «Хунаньский отчет» (хотя и без имени автора). Мао показал, что, несмотря на свои идеологические шатания, его инстинкты были инстинктами ленинца. Другие коммунисты — в особенности партийный лидер профессор Чэнь, который пришел в бешенство, услышав о зверствах банд головорезов, и потребовал обуздать их, — определенно не являлись коммунистами советского толка. Теперь, спустя почти два года после изгнания, КПК вновь приняла Мао в руководящие ряды. В апреле 1927 года его восстановили в Центральном комитете, хотя и кандидатом без права голоса.