Вскоре после написания этих душераздирающих строк ее «двоюродный брат» был арестован и казнен. Его похоронили за ее домом.
Несколько месяцев спустя казнили и ее. Во время боев за Чанша Мао не только не попытался отбить ее и детей, но даже не предупредил их. А ведь ему ничего не стоило их спасти — ее дом находился по пути к городу, и Мао пробыл там три недели. Но он и пальцем не пошевелил.
Через два с половиной года после ухода с бандитских земель в начале 1929-го Мао стал полновластным командиром двух крупнейших коммунистических армий — армии Чжу и Мао и армии Пэн Дэхуая, а также важнейшего Советского района в Фуцзяни. Но он давно уже присматривался еще к одной большой коммунистической армии, расположенной в Цзянси — провинции между Фуцзянью и Хунанью.
Коммунистические силы в Цзянси, под командованием харизматичного и сравнительно умеренного лидера по имени Ли Вэньлинь, сумели занять хорошие позиции. Когда Мао впервые прибыл туда прямо с бандитской территории в феврале 1929 года, его встретили очень тепло. Тогда Мао пробыл здесь недолго — националисты гнались за ним по пятам, — но, как обычно, успел объявить себя главным и, уходя, оставил главой области Дунгу, Центрального советского района в Цзянси, своего младшего брата Цзэтаня. Ни первое, ни второе действие не было завизировано в Шанхае, и местные остались от этих решений не в восторге. Но спорить не стали, поскольку Мао все равно уже уходил.
Мао ожидал, что брат захватит для него всю власть, но агрессивности и жажды власти, присущих Мао, Цзэтаню явно недоставало. Партийный инспектор писал, что он «работает как больной малярией — то с жаром, то с холодком… как-то по-детски, и боится принимать решения». Так что три месяца спустя Мао прислал своего хунаньского товарища, Лю Шици, с полномочиями руководить братом.
Лю отобрал у Цзэтаня не только должность, но и подругу, на которой женился сам. Женщина, о которой идет речь, Хэ И, приходилась сестрой жене Мао, Гуйюань, так что Лю стал шурином Мао. Как и Мао, он имел, по свидетельству товарищей, «дурной нрав и дурной язык», столь же много напора и столь же мало сомнений. К тому времени, как в феврале 1930 года Мао вернулся в коммунистические районы в Цзянси с целью укрепить там позиции, Лю уже сосредоточил в своих руках несколько руководящих должностей.
Мао вернулся потому, что теперь под его командованием находилось достаточно солдат, чтобы захватить власть в Цзянси силой, но вместо этого он снова прибег к мошенничеству. Сначала он объявил о проведении в местечке под названием Питоу так называемого «совместного съезда», на котором предполагалось собрать представителей всех коммунистических сил Цзянси. Затем в последний момент Мао сдвинул сроки проведения съезда — первоначально было объявлено, что съезд начнется 10 февраля, а теперь он перенес дату его открытия на 6 февраля, так что к тому моменту, как прибыли основные делегаты, включая многих местных руководителей, выступавших против узурпации власти Лю, съезд уже завершился.
В результате «совместный съезд» в Питоу стал просто внутрисемейным междусобойчиком двух шуринов, результатами которого стало провозглашение Мао верховным правителем коммунистических районов в Цзянси, Лю — его наместником, а действительный коммунистический лидер в Цзянси, Ли Вэньлинь, был смещен на второстепенную конторскую должность.
Большинство коммунистов в Цзянси не согласились с такими решениями, и Мао пришлось прибегнуть к террору, чтобы заставить всех замолчать. В Питоу он отдал приказ о публичной казни четырех известных местных коммунистов, по обвинению в «контрреволюционной деятельности». Это были первые коммунисты, убитые Мао, чьи имена дошли до нас.
Мао со своим шурином Лю использовали казни и для запугивания потенциальных дезертиров. Один из инспекторов партии писал в докладе, что Лю постоянно «оскорблял всех, кого хотел… угрожая фразами вроде «Я прикажу тебя расстрелять!». Самым популярным обвинением было слово, широко употреблявшееся с теми же целями и в сталинской России, — «кулак», то есть богатый крестьянин. Мао заявил, что в Цзянси «партийная организация на всех уровнях пригрела помещиков и кулаков», на том основании, что большая часть партийных коммунистических лидеров в Цзянси были родом из преуспевающих крестьянских семей. Собственно, и семья самого Мао была вполне «кулацкой».
Китайские коммунисты и до того убивали друг друга, но прежде это всегда было лишь сведением личных или клановых счетов под прикрытием идеологических лозунгов[17]. Мао же стал убивать ради дальнейшего удовлетворения своих амбиций.