В результате таких зверств вспыхнул бунт, первый бунт, открыто направленный именно против Мао. Во главе мятежников встал уже упомянутый Лю Ди, тоже хунанец, знавший Мао уже много лет. Ранее Мао хотел привлечь земляка на свою сторону, чтобы тот помог ему управлять армией Цзянси. По поручению Мао 9 декабря Ли вызвал Лю Ди к себе, где сначала предъявил ему обвинение в антибольшевизме, а затем пообещал отпустить, если тот согласится сотрудничать.
Лю Ди объяснил происходящее в письме в Шанхай сразу же после восстания. Он видел, как палачи устраивают пирушки с «выпивкой, мясом и ветчиной», устлав при этом пол своими жертвами, слышал, как Ли «бодро и весело» хвастается успехами в пытках и как остальные ему подражают. Уходя, Ли бросил фразу о том, что «главное тут не в антибольшевизме, а в политике». «Я твердо уверен, что антибольшевизм здесь вообще ни при чем, — писал Лю. — Это наверняка Мао Цзэдун играет в свои игры и прислал своего цепного пса Ли Шаоцю, чтобы тот истребил товарищей из Цзянси».
Лю Ди решил остановить Мао, но ему пришлось идти на уловки. «Если бы я стал действовать по-коммунистически прямо, меня ждала бы верная смерть. Так что я подавил свои чувства и на диалекте Чанша (чтобы подчеркнуть свое происхождение не из Цзянси) заявил Ли: «Я давний слуга вашей чести… Я изо всех сил буду стараться выполнять ваши политические поручения». Он поклялся также и в верности Мао. «После этих слов, — пишет Ди дальше, — отношение ко мне резко изменилось… Мне велели подождать в маленькой комнатке по соседству…» Там, лежа в постели и слушая всю ночь крики пытаемых товарищей из соседней комнаты, Лю Ди обдумывал дальнейшие действия.
На следующее утро он еще больше рассыпался в лести перед Ли, и тот наконец отпустил его, приказав вернуться и «немедленно разделаться со всеми антибольшевиками в своем полку». По возвращении Лю Ди рассказал своим товарищам-офицерам обо всем, что видел и слышал, и заручился их поддержкой. Утром 12 декабря он собрал войско, напал на тюрьму в Футяне и освободил всех заключенных. По природе своей Ди не был убийцей и всех сподвижников Мао, включая Ли, отпустил. Впрочем, Ли все равно вскоре убили из личной мести.
Ночью весь Футянь был увешан плакатами «Долой Мао Цзэдуна!», и на следующее утро состоялось собрание против Мао. В тот же день жители Цзянси покинули город и переправились через реку Гань, чтобы оказаться вне досягаемости Мао. Они разослали циркуляр с таким описанием Мао: «Он хитер, коварен, самолюбив и склонен к самовозвышению. Своим товарищам он раздает приказы направо и налево, угрожает им обвинениями в преступлениях, запугивает их. Крайне редко он проводит обсуждения партийных дел… Когда бы он ни высказывал свое мнение, все обязаны с ним соглашаться, на несогласных он обрушивает всю мощь партийной организации или выдумывает другие способы превратить жизнь в кошмар… Политические обвинения Мао всегда использовал для давления на товарищей. Он привык использовать всех… в личных целях. В целом его нельзя назвать не только партийным лидером, но и… большевиком».
По их утверждению, Мао стремился стать «императором от партии».
Однако присутствовавший на собрании представитель Шанхая запретил им публично критиковать Мао, поскольку тот является «фигурой международного масштаба». Приказ был тут же выполнен, и мятежники решили доверить свою судьбу Шанхаю. «Мы должны известить Центр о злых планах Мао Цзэдуна и об истреблении партийной организации Цзянси — и пусть Центр решает его судьбу», — объявили офицеры солдатам.
Делегатами в Шанхай были назначены люди из числа подвергшихся пыткам Мао. Они могли предъявить партийному руководству неопровержимые доказательства — шрамы на собственном теле. Кроме того, они настаивали на том, что Мао «не выполняет [неоднократно повторяемых руководством] указаний. Он… проигнорировал полномочия эмиссаров Центра и намеренно создавал им затруднения… Из Центра приходило несколько писем о переводе Мао Цзэдуна, но он все их просто проигнорировал».
Однако и эмиссары Москвы, и шанхайское руководство во главе с Чжоу Эньлаем встали на сторону Мао, хотя и знали, что выдвигаемые против него обвинения справедливы, и собственными глазами видели следы пыток. Чжоу даже сам заявил представителю Москвы, поляку Рыльскому, что «аресты и пытки членов нашей партии… действительно имели место». Но в условиях сталинизма инициатор массовых чисток всегда прав[18], ведь Москве нужны были самые жесткие люди.
Показания жертв против Мао Шанхай отослал ему самому — что было воспринято Мао как знак того, что ему разрешается наказать их как заблагорассудится. На этих душераздирающих докладах стояли пометки паучьим почерком: «После перевода [на русский] отослать Мао». Или просто: «Отослать Мао». Эти слова вывела рука главы организационного департамента, Кан Шэна. Тощий усатый человечек в очках с золотой оправой, знаток и любитель китайского искусства и эротики, он таким же взглядом ценителя рассматривал и боль, причиняемую пытками, он предавал несчастных жертв в руки Мао — на верную смерть.