Женщина сообщила Гун Чу, что ее муж хотел отправиться на его поиски. Но власти «…не давали нам и шагу сделать из деревни. Сегодня само Небо открыло глаза и привело вас в нашу семью. Командир, пожалуйста, спасите нас!» С этими словами старуха стала безостановочно биться головой о землю. Обе невестки и дети тоже плакали».
Гун Чу пообещал помочь, но так ничего и не сделал: он знал, что вмешайся он, и станет только хуже. За несколько месяцев до того он уже попытался в подобной ситуации помочь одному врачу, так мстительные местные красные дождались, пока Гун Чу уедет, и тут же «убили врача и конфисковали его аптеку. Жена врача с детьми стали нищими». Именно ряд подобных событий и подтолкнул Гун Чу к тому, чтобы разочароваться в коммунизме и бежать при первой же возможности[22].
Мао проявил изобретательность и в деле пополнения Красной армии «добровольцами». Когда у одной из сотрудниц стали наблюдаться трудности в вербовке солдат, Мао приказал ей «в течение трех дней найти всех контрреволюционеров». Она нашла их, и эти люди в страхе перед репрессивной машиной государства тут же вступили в армию. В одном из районов ответственный за призыв по имени Цай Дуньсун так и не обеспечил достаточного числа рекрутов. Тогда Мао вызвал его к себе и стал допрашивать, скорее всего — пытать, поскольку Цай «сознался» в формировании «антикоммунистических бригад». Было проведено массовое собрание, на котором Мао огласил признание, и Цая вместе с рядом других людей казнили прямо на месте. Сотрудник, работавший вместе с Цаем, вспоминает, что после такого урока «меньше чем за полмесяца я завербовал 150 человек».
Первая Советская республика в Китае управлялась с помощью террора и охранялась, как тюрьма. Для того чтобы выйти из деревни, требовался пропуск, дороги охраняли вездесущие часовые. Одним из тех, кто получил шанс выбраться, был некий управляющий строительством государственных памятников, имевший доступ к деньгам. Он взял 246,5 юаня — вполне достаточную сумму для того, чтобы купить пропуск; но не успел он и шагу сделать за пределы деревни, как его арестовали. Позже, с помощью двух высокопоставленных сотрудников, брата одного из которых казнили по обвинению в антибольшевизме, ему удалось выбраться и из тюрьмы, но его опять поймали, подвергли фиктивному суду в присутствии нескольких сотен человек и казнили. Современники вспоминают, что казнили не только любого, кто «хотел перебежать к белым», но и «если заключенный сбегал, казнили тюремщика».
В таком мире, похожем на тюрьму, самоубийства стали нередки — это была первая волна того потока самоубийств, который захлестнет страну при Мао. Уровень самоубийств, в том числе среди чиновников, оказался столь ошеломительным, что режиму пришлось публично обратить внимание на это явление, выпустив лозунг «Самоубийство — позор для революционера».
Даже любимец Мао, высокопоставленный офицер Ян Юэбинь, отчаялся настолько, что перебежал к националистам и выдал им расположение домов лидеров партии. Националисты тут же нанесли по этим домам бомбовый удар, и лидерам партии пришлось в массовом порядке спасаться бегством.
Чем ближе к границе Советской республики жил человек, тем больше у него было шансов спастись. Некоторые из рядовых членов партии, разочаровавшись, организовывали массовые побеги. Любого рядового сотрудника, в отношении благонадежности которого возникали хоть малейшие подозрения, тут же переводили из приграничных областей в центр. Многие дожидались наступления националистов и тогда перебегали. В последние дни Советской республики, когда националисты усилили натиск, восставали целые деревни, нанося удары по отступающей Красной армии с единственным оружием, которое оставалось у крестьян, — ножами и копьями, поскольку все огнестрельное оружие режим давно конфисковал.
Государство в ответ становилось еще беспощаднее и не оставляло людям ни малейшего шанса. В худшие дни даже обычное человеческое общение могло стать поводом для смертной казни. «Никому не разрешалось оставлять гостей на ночь, — вспоминают ветераны. — Если какая-нибудь семья осмеливалась сделать это, убивали и семью, и гостя».