В заключении молодых добровольцев подвергали чудовищному давлению, добиваясь признания в шпионаже или выдачи других — причем целью акции было вовсе не выявление шпионов, а насаждение террора. Настоящая охота за шпионами всегда велась тайно, с привлечением сил безопасности и использованием традиционных методов. О настоящих подозреваемых успевали, по выражению помощника Мао по безопасности Ши Чжэ, «позаботиться без шума», что обычно означало быструю, тайную и бесшумную казнь[72].
Фальшивая охота на шпионов стала оправданием для пыток. Обычно использовался метод лишения сна на срок до двух недель. Иногда применялись более старомодные виды истязаний, такие как порка, подвешивание за кисти рук и вывих коленей (тигровая скамья). Также нередкими были психологические пытки — от угрозы напустить в камеру узника ядовитых змей до мнимой казни. По ночам величественное спокойствие холмов часто нарушалось криками боли, разносившимися далеко вокруг тюремных пещер. Их слышали практически все жители Яньаня.
Мао лично давал указания о пытках (для которых режим придумал эвфемизм би-гун синь, что означало применение «силы» для получения «признания», которое потом становилось «надежным свидетельством»). «Их не следовало прекращать слишком рано или слишком поздно, — указывал Мао 15 августа 1943 года. — Если слишком рано… допрос не успеет развернуться, если же слишком поздно, ущерб [нанесенный жертвам пыток] будет слишком велик… Итак, главное правило — тщательно наблюдать и все делать в свое время». Мао желал, чтобы жертвы оставались в достаточно хорошей форме, чтобы послужить его целям.
Месяц за месяцем в Яньане велись допросы и внушающие ужас массовые митинги, где молодых добровольцев вынуждали признаваться в шпионской деятельности и называть своих сообщников перед лицом неистовой толпы. Людей, имена которых назывались, вытаскивали на возвышение и заставляли признать свою вину. Тех, кто, несмотря ни на что, настаивал на своей невиновности, связывали и волокли в тюрьму, а иногда устраивали мнимую казнь, сопровождающуюся истеричным скандированием лозунгов. Страх, порождаемый подобными мероприятиями, был воистину невыносимым. В партийном документе того времени говорилось, что подобные сборища «оказывали разрушающее действие на нервную систему». Для некоторых людей они оказывались более нестерпимыми, чем любые другие виды пыток.
Кроме того, людей часто сгоняли на митинги, на которых им в голову вбивались коммунистические идеи. У них не было никакой возможности расслабиться и отдохнуть — пение, танцы и прочие виды досуга были запрещены. Даже редкие минуты свободы от внешних воздействий люди не могли провести спокойно. Они писали «мыслеанализ» — подобная практика до этого существовала только в милитаристской Японии. «Заставьте всех вывернуть свои мысли наизнанку, — приказывал Мао, — пусть пишут три раза, пять раз, а потом еще и еще… Скажите каждому, что надо извлечь из глубин своей души все, о чем он когда-либо думал и что могло пойти во вред партии». В дополнение к этому всем было велено записывать информацию, услышанную в неофициальных беседах с другими лицами, — режим называл это «малыми передачами». «Вы должны писать все, что сказал А или Б, равно как и все то, что вы сказали сами и это могло быть сочтено неправильным. Вы обязаны бесконечно копаться в своей памяти и бесконечно писать. Это было отвратительно», — признавался один яньаньский ветеран. Критерии «неправильного» оставались очень смутными, поэтому из страха не угодить люди бросались в другую крайность и старались написать как можно больше.
Многие пытались уйти от этого «мыслеанализа», но любой намек на сопротивление считался «доказательством» того, что непокорный является шпионом, ибо, «если ты невиновен, тебе нечего скрывать от партии». При этом о праве на личную жизнь и речи не было, потому что коммунисты, как известно, отвергают все личное. Один человек из административного училища, где антипатия к подобным действиям была выражена особенно отчетливо, попытался выразить свой протест. «Неужели мы должны, — воскликнул он, — писать о наших разговорах по ночам в постели с женой?» Вокруг послышались сдавленные смешки. Понятно, что этот человек, как и большинство его коллег, «оказался шпионом». «Кроме одного (sic!) лица, весь учительский и административный персонал в этом учебном заведении — шпионы, — объявил Мао 8 августа 1943 года, — и многие студенты тоже шпионы, наверное больше половины». Под таким давлением каждый человек записывал по восемьсот выдержек из бесед в отчаянном желании сорваться с крючка.
