Заставляя людей заниматься «малыми передачами», Мао весьма успешно привил людям привычку доносить друг на друга. Таким способом он нарушил доверительные отношения между людьми, заставил их из страха перед доносом отказаться от обмена мнениями вообще. Причем эта привычка, приобретенная во время пребывания в Яньане, сохранилась и много позже. А запретив «малые передачи», Мао также перекрыл единственный неофициальный источник информации в условиях, когда он полностью контролировал все остальные каналы. Пресса извне не поступала, никто не имел доступа к радио. Обмен письмами с внешним миром был запрещен, даже с членами семей. Любая связь с контролируемыми националистами районами считалась шпионажем. Информационный голод приводил к постепенной деградации, ведь думать, по большому счету, было не о чем. Вступать в контакт с посторонними было невозможно, доверять свои размышления бумаге опасно. Во время кампании людей заставили сдать свои дневники. Во многих умах зародилась боязнь мыслить, поскольку этот процесс оказывался не только бесполезным, но и опасным. Независимое мышление отмирало.
Два года такого постоянного давления и террора превратили молодых жизнерадостных людей из страстных поборников идей справедливости и равенства в роботов. Когда в 1944 году журналистов из внешнего мира впервые за многие годы допустили в Яньань, корреспондент из Чунцина отметил какую-то жуткую одинаковость. Если задать один и тот же вопрос (на любую тему) двадцати или тридцати людям из самых разных социальных слоев — от интеллигента до рабочего, — их ответы будут однотипными. Даже ответы на вопросы о любви, казалось, были предварительно обсуждены и согласованы на митинге. И, что вовсе не удивительно, они «в один голос и твердо отрицали существование партийного контроля над их мыслями».
Журналист буквально «задыхался» в душной «атмосфере нервного напряжения». «Большинство людей, — писал он, — имели очень серьезные лица. Среди высшего руководства, за исключением мистера Мао Цзэдуна, иногда демонстрирующего чувство юмора, и Чжоу Эньлая, который был превосходным собеседником, почти никто не позволял себе шуток». Элен Сноу, жена Эдгара Сноу, рассказывала нам, что в 1937 году, когда она побывала в Яньане, люди еще могли говорить за спиной Мао: «Вот идет Бог». Но спустя семь лет никто уже не осмеливался на столь легкомысленные высказывания. Мао не только запретил любые формы иронии и сатиры (официально — с весны 1942 года), но и объявил сам юмор преступным. Режим изобрел новое обвинение — «говорить непонятные слова», — по которому абсолютно все: скептицизм, жалобы или остроты — могло быть объявлено шпионскими происками.
Мао решил, что ему не нужно активное, добровольное сотрудничество (без добровольцев вполне можно обойтись). Он не хотел иметь дела с добровольцами. Ему была необходима машина, которая начинала исправно работать после нажатия кнопки. И он ее получил.
К началу 1944 года Россия успешно наступала на советско-германском фронте, и Мао предвидел, что она вступит в войну с Японией. Он понимал, что после поражения Японии ему понадобятся кадры для борьбы с Чан Кайши. И он начал политику ослабления террора.
Жертвы все еще оставались в заточении, жили в страхе и неопределенности, а силы безопасности начали рассматривать их дела, пытаясь извлечь реальных подозреваемых в шпионаже из горы вынужденных признаний. Неудивительно, что этот процесс был медленным и долгим. И только в одном аппаратчики были абсолютно уверены: истинных шпионов было меньше 1 процента от численности молодых добровольцев.
В это время Мао приказал другим коммунистическим базам начать охоту на шпионов по яньаньской модели. Он специально предупредил всех, что не следует углубленно рассматривать каждый случай просто потому, что так делали в Яньане. Полный цикл запугивания должны были пройти все. Чтобы стимулировать повсюду то же безумство, что и в Яньане, Мао увеличил до 10 процентов данные службы госбезопасности, оценивавшие число шпионов менее чем в 1 процент. После этого он во всеуслышание объявил, что именно благодаря яньаньскому методу удалось выявить такое огромное число вражеских агентов.
Только через год, весной 1945 года, Мао отдал приказ о всеобщей реабилитации жертв репрессий. К тому времени он уже был уверен, что Россия вступит в войну с Японией; вскоре ему предстояла борьба за контроль над Китаем, а для этого были необходимы кадры.
Молодые добровольцы, которых только в Яньане находилось много десятков тысяч, пребывали в плохом психическом состоянии. Многих охватывало безумие, и это было уже навсегда. Люди, пережившие Яньань, на всю жизнь запомнили пещеры, переполненные узниками, «среди которых было немало сумасшедших. Одни истерически хохотали, другие плакали, кричали и выли, как волки в ночи».
