«Сколько же лет прошло, Харри, с тех пор, как Джина в последний раз вас навещала?» – спросил он.
«Ей было семнадцать, когда она уехала, – сказал старик глухим рокочущим басом. – Потом мы еще несколько раз виделись, а через год, когда ей стукнуло восемнадцать, она уж больше ни разу домой не вернулась».
Куколке было ясно, что даже та малость, которую отец должен будет произнести на камеру, вполне способна растрогать телезрителей. Впрочем, сам-то он наверняка с удовольствием рассказал бы команде телевизионщиков и другие вещи, куда более горькие, но такого – она ни секунды в этом не сомневалась – в прайм-тайм никогда не покажут.
«У вас ведь смертельное заболевание, Харри?»
«Да. Эмфизема».
«Вам, должно быть, нелегко пережить все эти последние события?»
«Да уж! Моя дочь сперва стала стриптизершей, а потом террористкой! Хотя, если честно, она с самого начала ни на что хорошее не годилась».
«Как это «ни на что хорошее не годилась»? Что вы имеете в виду, Харри?»
«Знаете, мне, отцу, страшно неприятно говорить такое о собственной дочери… только она всегда была такой. Холодная, в общем, как рыба. Вот и все. Не думаю, что она вообще способна кого-то любить».
Слушая, как отец борется с очередным приступом кашля, Куколка вспомнила: а ведь он повторяет практически то же самое, что говорил, когда ей было всего тринадцать и она попросила отца больше никогда не совать ей руки в трусы, не лапать ее и не целовать взасос.
«Вы ничего не хотите передать дочери?» – спросил Ричард Коуди.
«Да, конечно. Не причиняй другим людям той боли, какую причиняешь тем, кто тебя любит».
И это тоже, вспомнила Куколка, он ей частенько говорил, сопровождая разными «ласковыми» словами; например, называл ее «маленькой дрянью»: «Ах ты, маленькая дрянь… не причиняй…»
Когда Куколка уехала, Харри Дэвис еще сильней запил; и курить он тоже стал гораздо больше. Обвинения, выдвинутые против него школьной подругой Куколки, в итоге сочли не соответствующими действительности – во-первых, из-за нехватки улик, а во-вторых, в связи с желанием приемных родителей девочки оградить ее от нездорового любопытства соседей, – так что в тюрьму он не угодил, но ему становилось все хуже. Впрочем, пить и курить он так и не бросил и кашлял все сильнее, пока ему не поставили диагноз: эмфизема легких в конечной стадии.
Он продал свой бизнес по торговле антипаразитарными средствами, обвинив правительство в том, что из-за установленных правил их продажа принесла ему крайне малый доход, и буквально за полгода промотал все денежки на сигареты с травой и проституток. Пока он еще мог относительно нормально дышать, он продолжал жить у себя дома, обвиняя в неуклонном ухудшении здоровья угольную компанию, на которую когда-то, в возрасте двадцати лет, проработал целых три месяца. Но ему становилось все хуже, и вскоре он оказался намертво привязан к кислородным подушкам; он отсоединялся от них только для того, чтобы покурить и злобно обвинить в чем-нибудь врачей, сестер или сиделок. А иногда, если хватало дыхания, начинал превозносить давно умершую жену, точно святую, хотя раньше – как до ее бегства из дома, так и после, – обвинял абсолютно во всех грехах.
Однако Харри Дэвис на удивление себе и окружающим все никак не умирал, хотя существование его становилось все более жалким. Его дом совсем обветшал, а о собственной дочери он думал – если вообще умудрялся о ней вспомнить – исключительно плохо; и когда он все же о ней вспоминал, у него между приступами кашля вырывались одни и те же слова: «Проклятая маленькая дрянь…»
А специальный репортаж под названием «Неизвестный террорист» между тем продолжался. Теперь уже на экране появились фотографии Троя в форме десантника SAS. Ричард Коуди назвал парня «партнером Джины Дэвис» и сообщил, что «их связь длилась в течение двух лет», а затем рассказал о трагической гибели Троя при выполнении одного из тренировочных упражнений. Затем какой-то отставной полковник американского спецназа долго рассуждал о том, как у Куколки могла возникнуть ненависть к родной стране. Ричард Коуди спросил у этого полковника, не могла ли Куколка почерпнуть у Троя кое-какие познания в области военной тактики, и тот ответил: «Что ж, вполне возможно. Честно говоря, очень даже возможно!»
И тут на экране возникло нечто такое, от чего Куколку буквально затрясло: Ричард Коуди вещал, стоя в пыли на Детской Лужайке перед могилой Лайама! Она мало что запомнила из его слов, разве что отдельные выражения типа «эмоционально замороженная», «заледеневшие чувства», «бедная заброшенная могилка» и тому подобное. Было ясно, что он успел побывать на кладбище в тот же день, что и она. Может быть, всего через час или два после нее, потому что было видно, что могилка недавно прополота. Но, как ни странно, Куколка не увидела там ни принесенных ею цветов, ни пластмассовой, бодро качающейся лошадки; да и бронзовая табличка с именем сына опять валялась в пыли.
Куколка бессильно уронила голову на руки.
