И теперь ей казалось, что она наконец поняла, в чем причина случившегося: это мир стал таким, потому что и она сама была такой; и мнение этого мира о ней было столь же глупым и жестоким, каким было раньше и ее мнение о других. Разве она не говорила, что на них – на террористов, на мусульман – нужно охотиться, как на бешеных собак? И снова в ушах у нее зазвучал настырный внутренний голос со своим вопросом: «А разве не ты убила Фан? Ведь, по сути дела, это сделала ты, не предупредив ее о визите в клуб мистера Муна». Но на этот раз она своему внутреннему голосу возражать не стала, ибо прекрасно понимала: она действительно тогда предала Фан, а значит, расправилась с ней точно так же, как и ее непосредственный убийца.
И еще она вспомнила, как смотрел на нее нищий, а она, не выдержав этого взгляда, ушла и бросила его. Глаза мужчины, казалось, говорили: Мне очень жаль, но ничего не поделаешь, именно так оно и бывает. Видишь ли, люди жестоки друг к другу, но я их изменить не могу. И она вдруг поняла: это он так тогда ее пожалел! Пожалел и ее, и всех остальных людей с их неизбывной и неизбежной жестокостью. Да, конечно! В его глазах была извращенная жалость ко всем глупым и ненужным человеческим предательствам и обманам; и больше всего на свете Куколке была противна именно эта его гнусная, вонючая, траханая жалость.
Над головой непрерывно грохотал и подвывал раздолбанный кондиционер. Со всех сторон на Куколку наступал враждебный мир. Комната казалась ей невероятно тесной, душной, готовой взорваться от чрезмерной влажности и нехватки кислорода; неподвижная жара медленно покрывала тело липкой пленкой. Куколка мечтала, чтобы вновь наступил вечер, один из тех вечеров, какие она обычно проводила в клубе, стараясь заработать как можно больше. Она вдруг вспомнила, что Джоди говорила, будто Ричард Коуди стал чуть ли не завсегдатаем Chairman’s Lounge и обычно посещает клуб по вторникам, стараясь прийти пораньше. Возможно, он и сегодня вечером придет. И тут в ее оцепеневшем от духоты, измученном мозгу возникла новая мысль.
Куколка встала с кровати, отыскала сумочку, вытащила оттуда аккуратно завернутый в фольгу порошок, вытряхнула его на ламинатную столешницу, покрытую черными микрократерами ожогов от непотушенных сигарет.
Она знала, что все они будут говорить потом – но разве они и теперь не говорят то же самое? Впрочем, это теперь совершенно не важно. Важно только то, что сейчас она забудется. Правда, скорее всего, где-то существует, но ведь никто никогда не скажет ее вслух. Куколка нагнулась над столом. Наверное, так дела обстояли всегда, подумала она и с силой втянула в себя наркотик.
И сразу все словно куда-то от нее побежало, а потом вдруг все разом на нее нахлынуло; и все, что казалось абсолютно сломанным, странным образом восстановилось, все наконец стало единым целым – семья, дом, прошлое, будущее, ее отец и сын, Тарик в постели, труп Тарика в багажнике автомобиля… И сама она кружилась, обвивая телом бронзовый шест, а жизнь кружилась вокруг нее – настоящая, чудесная жизнь, – и все было так, как и должно было быть: и приближающаяся ночь, и Сидней, и ее, Куколки, мысли и чувства, и события последних нескольких дней, и гудки автомобилей, и звуки работающего радио, и чей-то смех, и кашель Ферди, и сам Ферди, подошедший к пилону с явным намерением что-то сказать, и вечные его надоевшие призывы: «Танцуй, Кристал, главное дело, просто танцуй!»
Но танцевать Куколке больше не хотелось.
Дверцы лифта раздвинулись, и Куколка, оказавшись на первом этаже, направилась прямиком к широкой распахнутой двери в боковой стене гостиничного вестибюля, ведущей в соседнее кафе. И почти сразу буквально спиной почувствовала, что в гостиницу входят полицейские. Однако она уже снова пришла в движение, к ней вернулось прежнее самообладание, так что, пройдя кафе насквозь и улыбнувшись какому-то мрачному копу, протопавшему мимо нее, спокойно вышла на улицу. Полицейские отчего-то казались ей полусонными, даже чем-то похожими на маленьких детей вроде Макса; и она ни капельки их не боялась – ну разве что чуточку испугалась в самое первое мгновение.
В общем, порошок помог ей обрести и уверенность в себе, и цель. Ее это одновременно и удивляло, и смущало, и радовало, и она шла по улице, понимая, что в гостинице сейчас, как и у нее в душе, царит полная неразбериха и смятение.
