– И продолжительность жизни у нас значительно больше, чем у кого-либо из наших предков, – бодро продолжал Ричард Коуди, почти цитируя случайный материал, который вчера вечером прочел онлайн. – У нас также есть всякие удивительные машины, которые делают то, что мы им прикажем. И выглядим мы гораздо лучше, чем наши отцы и деды, и у нас есть возможность любоваться всякими красивыми вещами… – и он многозначительно поднял брови, а его собеседники дружно рассмеялись, поглядывая на пышногрудых и зазывно улыбающихся женщин, которые практически полуголыми бродили по залу.
Но в ушах у Ричарда Коуди по-прежнему звучали голоса тех молодых ехидных особ:
«Боже мой, говновоз! Вот это да! А ведь точно – говновоз!»
И пока Ричард Коуди продолжал в клубной гостиной свой победоносный спич об удивительных успехах Запада, Билли Тонга, стоявший на страже у входа, внезапно оживился, и в его темных глазах вспыхнул огонек любопытства. Куколку он, разумеется, без труда узнал даже с обритой наголо головой.
– Знаешь, Кристал, тут к нам много всяких людей приходило, – сказал Билли Тонга и так раздул ноздри, что его широченный курносый нос стал еще шире. – Вопросы всякие задавали.
Гроза понемногу стихала, но из-за раскатов грома расслышать друг друга было по-прежнему непросто, а потому Куколка, все еще слегка задыхаясь после бега, громко заметила:
– Ох, Билли, люди вечно всякие вопросы задают! – Она прекрасно понимала, что нужно говорить с ним шутливым тоном и постараться непременно его развеселить, чтобы он чувствовал в ней свою и не проявлял подозрительности. – И не остановятся, пока не получат от тебя именно тот ответ, который хотят получить.
Билли Тонга улыбнулся и в приглашающем жесте простер свою огромную белую ручищу в сторону входа. Проходя мимо него, Куколка заметила, что он смотрит не на нее, а на улицу – то в один конец, то в другой. Эта привычка сохранилась у него еще с тех пор, как он работал телохранителем.
С легкостью спрятав «беретту» под сумочкой, Куколка в очередной раз удивилась тому, какой этот пистолет маленький, да и на ощупь чуть больше детской игрушки; с такой вполне мог бы играть Макс. И лишь вполне ощутимый вес этой «игрушки» напоминал о том, что играть с ней нельзя.
Поднявшись по пронзенным стрелами неоновых огней ступеням, она свернула за угол и прошла мимо кассы, где сегодня дежурила Мария. И Мария – которая только что готова была рассказывать всем и каждому, кто соглашался слушать, как она «чуть рассудка не лишилась», узнав, что «Кристал – настоящая террористка, ну прямо знаменитость», – тут же расплылась в радостной, хотя и несколько нервной улыбке и помахала Куколке. Слегка улыбнувшись в ответ, Куколка прошла чуть дальше и на минутку остановилась у входа в главную гостиную.
Здесь оглушительный шум грозы больше не был слышен; здесь все было окутано приятной полутьмой, звучала ненавязчивая приглушенная музыка; это место всегда выглядело одинаково; здесь всегда был один и тот же час суток, одно и то же время года. В мерцающих, кружащих по стенам огоньках Куколка высмотрела кое-кого из завсегдатаев, заметила несколько случайных посетителей и, наконец, в дальнем конце бара увидела Ричарда Коуди, сидевшего вместе с Ферди в окружении какой-то компании. Джоди подметила правильно: Ричард Коуди, по всей видимости, тоже становился завсегдатаем Chairman’s Lounge. И он сам, и все остальные мужчины над чем-то смеялись – мужчины здесь смеялись всегда именно так.
А у Ричарда Коуди наконец-то стали понемногу выветриваться из памяти подслушанные им язвительные замечания двух молодых особ, и он решил, что ему следует радоваться жизни и собственному успеху, который на этой неделе был прямо-таки оглушительным. Однако именно в этот момент его внезапно вновь охватила неясная тревога; он буквально затылком почувствовал, что в баре – помимо его собственных разглагольствований – происходит нечто странное. Повернувшись на круглой барной табуретке, он посмотрел в сторону выхода, но разглядеть ничего не смог: там была только тьма.
И вдруг из этой тьмы перед ним в последний раз возникла Куколка. С лысой головой и мокрым блестящим лицом, измазанным кровью, она показалась Ричарду Коуди еще более прекрасной, чем когда-либо прежде. Да, она была куда красивей и изящней – особенно ее нежное, почти детское тело, – чем те ее грубо увеличенные изображения, которые за эти несколько дней буквально заполонили телеэкраны, страницы газет и рекламные щиты.
Куколке показалось, что смотрел он на нее целую вечность. А потом протянул к ней руку ладонью вверх, растопырив свои отвратительные толстые пальцы. Но на лице у него при этом ничего не отразилось. Подобная «бесчувственность» – хотя Куколка этого знать и не могла – была следствием уколов ботокса, лишивших его мимику выразительности. Однако именно эта абсолютная пугающая пустота в его лице окончательно убедила Куколку, что сам он никогда не верил ни единому слову из сказанного им по телевизору; потому что если б верил, то непременно испугался бы, увидев ее.
