И хотя после смерти ребенка все, безусловно, было кончено, их отношения тянулись – кое-как, спотыкаясь – еще несколько месяцев. Трой являлся к ней пьяным и, пугая, бормотал то мольбы, то угрозы, хватал ее за плечи, яростно тряс, а потом плакал и засыпал; мог случайно и обмочиться прямо там, где заснул, сидя или лежа. После очередного такого визита она заявила на него в полицию, и ему пригрозили арестом, однако он снова явился и ногой вышиб запертую дверь. Тогда она вызвала полицейских, те забрали его и на сутки посадили в кутузку.
Узнав, что у него двое детей от другой женщины из Фремантла, Куколка была потрясена, но отнюдь не удивлена. Куда сильней удивила ее смерть Троя. Он погиб всего через четыре месяца после похорон Лайама во время тренировок в лагере близ Кернса. Она всегда думала, что его тело предназначено для того, чтобы жить практически вечно и всех пережить. Какое-то время смерть Троя казалась Куколке подтверждением ее мысли о том, что его бесконечные любовные похождения и отвратительные замашки были как-то связаны с тем, что он понимал, сколь коротка отпущенная ему жизнь, вот и старался в этот малый срок втиснуть как можно больше. Но когда горечь утраты перестала быть такой острой, ее сочувствие к Трою постепенно стало меркнуть. Теперь он казался ей всего лишь этаким мачо, безрассудным, если не глупым. В общем, чем-то вроде быка-производителя. Не больше.
И Куколка вдруг подумала о том, какими странными и разнообразными способами разбиваются людские сердца; и о том, что у нее-то было всего одно сердце.
Подняв глаза, она посмотрела на небо, которое еще больше потемнело, рожая тяжелые черные комья туч, стремительно несущиеся по небосводу, вогнутому внутрь, точно материнское лоно. «Жаль, – подумала она, – что люди не удосуживаются лишний раз посмотреть на небо; ведь сегодня они могли бы с восторгом увидеть, какое оно победоносно чарующее и в то же время пугающе мрачное». Однако, отведя взор от грозных небес, Куколка вновь увидела перед собой печальное пыльное пространство и сухую землю, в которую она когда-то опустила своего мертворожденного сына, и ей показалось, что небо сегодня – подобно тем действительно прекрасным вещам, которыми владел Моретти, и всем прочим вещам, которые принято считать прекрасными, – выглядит жестоким.
Беременность Куколки подходила к концу, когда она обратила внимание на то, что ребенок перестал толкаться у нее в животе, но сперва не слишком этим обеспокоилась. Впрочем, через несколько дней она все же пошла в больницу. Врач посмотрел ее и успокоил, сказав, что все в порядке. Но потом ей сделали УЗИ и не смогли обнаружить у младенца сердцебиения. Уже на следующий день Куколке стимулировали роды. В странно притихшей родовой никто тогда не проронил ни слова.
И с тех пор Куколка возненавидела тишину, молчание, замалчивание. Ведь ей казалось, что после родов она будет испытывать невероятную радость, возбуждение, прилив сил, а потом ее дом наполнится иными звуками: детским плачем, смехом, нежным воркованием, пением колыбельных, веселыми играми, рассказыванием сказок, телефонными звонками друзей, предлагающих помочь, и радостными криками гостей. Но там ее окружали только боль и тишина. И тот день стал поворотным в ее жизни – теперь тишине и молчанию она предпочитала любой шум, любые громкие звуки.
В больнице ей сказали, что ребенок выглядел истощенным. И он действительно показался ей совсем не таким, каким она его себе представляла. Во всяком случае, выглядел он отнюдь не идеально. Ей разрешили его обнять и, если хочет, одеть и даже сфотографироваться с ним – многие делают это, желая оставить на память фотографию младенца.
Куколка взяла сына на руки. Его глаза синего цвета были широко распахнуты и показались ей очень большими и страшными. Она мягко провела рукой, закрывая ему глаза, но они снова распахнулись. Он отказывался закрывать глаза и желал смотреть на нее. Он был ее сыном. Она была его матерью. Они были едины. Но он был мертв. И она не стала его одевать. И фотографироваться с ним тоже не стала. Он умер, но у нее остались воспоминания о том, как он жил в ней, осталось ощущение, что они одно целое. Она целовала его чуть влажное застывшее личико, и его сморщенная кожа на ощупь была как сушеный чернослив. В это мгновение он словно отвергал ее. А она в это мгновение всем сердцем его любила. Но глаза закрывать он ни за что не хотел; он хотел смотреть на нее.
