– Ты, должно быть, думал, что мама никогда к тебе не придет? – сказала Куколка, присаживаясь на корточки и касаясь превратившейся в пыль земли на могиле сына. Вся Детская Лужайка была покрыта толстым слоем такой пыли. Куколка говорила тихонько, почти шепотом, словно Лайам спал у нее на руках и мог проснуться даже от звуков ее дыхания. – Ну, сейчас мы с тобой все здесь приберем, – продолжала она, будто речь шла о беспорядке в детской спаленке, и, по-прежнему сидя на корточках, принялась за работу. Она быстро привела могилку в порядок. Пыль, заменявшая здесь землю, была настолько горячей, что, казалось, может обжечь. Лайам не слишком-то хорошо выглядел, появившись на свет мертвым, однако за его сморщенным, темным, похожим на черносливину личиком Куколка видела совсем другое лицо, лицо молодого, красивого мужчины.
– Мой безобразный Лайам, – шептала она, выдирая сорняки из-под осыпающегося бетонного изголовья могилки. – Мой безобразный, мой прекрасный мальчик.
Новым кухонным ножом, только что купленным в хозяйственном магазине, она срезала сухую траву, проросшую на узком, в полметра шириной, и окруженном бетонным барьером пространстве, которое в ее представлении принадлежало Лайаму; затем выкопала с корнем росток лантаны, уже успевший дотянуться до металлической таблички с именем ее сына.
У Куколки имелся особый альбом, в котором она хранила те свои фотографии, на которых была беременна Лайамом, и она вдруг подумала, что теперь, конечно же, эти фотографии тоже оказались в руках полиции. Что они там увидят? Что может увидеть любой человек? А что видели те типы в деловых костюмах, которые приходили в клуб Chairman’s Lounge и напряженно вглядывались ей в промежность? Глаза без век, которые никак не могли перестать смотреть?
После того как Лайам родился мертвым, Куколка переехала в Мельбурн, заявив окружающим, что «хочет найти город получше». Однако нашла она точно такой же город с точно такими же улицами, где ее встретили точно такие же мертвые взгляды, точно такая же грязь, точно такое же равнодушие, точно такое же всеобщее разложение, точно такая же суета и энергия пчелиного улья, бьющая ключом, одновременно и созидающая, и уничтожающая, отравляющая цветы и опыляющая их, дающая им жизнь, но не имеющая никакой иной цели, кроме бесконечного продолжения круговорота. И только погода в этом городе оказалась немного другой, и Куколка поняла: отныне в ее восприятии любой большой город ничем не будет отличаться от предыдущего, будь то Берлин, Нью-Йорк или Шанхай.
И через год она вернулась в Сидней с твердым намерением больше не менять города, а изменить себя. «Я все начну сначала, – думала она. – Ведь такова жизнь: каждый раз ее нужно всего лишь начать заново, и так без конца». Сперва она, помнится, нашла работу в колл-центре «Квантас», занимавшемся обработкой телефонных звонков, и сразу же эту работу возненавидела, поскольку там на заметку брали любой, даже самый крошечный, перерыв, каждый поход в туалет. Однажды Куколка увидела объявление о том, что в клуб Chairman’s Lounge приглашаются танцовщицы, сходила туда, проработала на пробу один уик-энд и больше в колл-центр не вернулась.
Танцы у шеста со стриптизом, как ей показалось, не вызывали ни особого чувства унижения, ни особой гордости, но деньги за них платили, и неплохие. Этого Куколке было достаточно. А в течение какого-то времени – теперь, оглядываясь назад, она понимала, что это был очень короткий промежуток времени, – она даже стала немного гордиться собой, почувствовав себя личностью, женщиной, желанной женщиной. Вместо того чтобы день за днем выслушивать по телефону всякие глупости да еще и получать выговоры и штрафы от каждого вышестоящего лица, она танцевала где-то в вышине, ярко освещенная прожекторами, и зрители смотрели на нее, задрав голову, они восхищались ею, они находили ее красивой, они рассказывали ей о своей жизни, все эти мужчины в деловых костюмах, все эти стареющие мужчины, которые в течение долгого времени ею правили. Ей было достаточно выразительным жестом коснуться промежности или крутануть у этих мужчин перед носом своей замечательной задницей – и все, и они были готовы, и она могла измываться над ними сколько угодно, заставляя их сгорать от желания, но если бы они, не сдержавшись, слегка притронулись бы к ее телу, охрана тут же чуть ли не за ухо выволокла бы их из зала.
