– Я говорила с ней… на заре. Я молилась за нее… с самой весны. Миколка монастырский, мудрый человек, меня молитве научил, чтобы душа ее на Божий суд пошла. Я не знала, кто она, но молилась за нее всякий день, поутру и вечером, и во всякое время. Я только имя ее и знала, которым бесовка называлась, а вот Господь услышал – за настоящую Евталию молитвы мои принял. И я видела, как на воду светлый луч пал, а в нем был отрок, прекрасный видом… с белыми крыльями… – совсем смутившись, добавила Устинья и, ища поддержки, глянула на Вояту. – И он руку к воде протянул, и она вышла со дна – дева с золотыми косами. Сказала, что она – Евталия, гречанка из Царьграда, что ее бесовка по злобе погубила, что трижды по девяносто лет она на дне лежала, а теперь по молитве призвана на суд Божий. Она и назвала мне имя. Сказала, у той бесовки имен великое множество, что веками она по миру бродит, людей губит. Даже царь Соломон…
– Что?
– Нет, это мне… сама не знаю, что говорю, – смутилась Устинья. – Сон привиделся… да я не помню.
Матери Агнии она могла рассказать сон, как царь на троне зеленого камня беседовал с какой-то бесовкой, закутанной в грязные волосы, но перед архиепископом повторять это не решилась. К тому же ответы бесовки она забыла начисто.
Зато вспомнила те три вопроса, которые царь ей задавал. «Как твое имя? Что ты делаешь людям?» И третий, последниий: «Какому из ангелов ты покоряешься?» Ибо мудрость Божия так велика, что на каждую бесовку он накинул крепкую узду и дал держать ее надежным рукам.
Владыка Мартирий выслушал их молча, только брови его поднимались все выше и выше.
– Это кто же тебе явился… Ангел Господень?
– Не знаю, господин. Прежде я не видала их.
– Архангел… Гавриил? – Владыка взглянул на Вояту, чье крестильное имя было Гавриил. – Добрый вестник?
– «И говорит ему: истинно, истинно говорю вам: отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому…»[26] – ошарашенно пробормотал дьякон Климята.
– Тебе лучше знать, господин. И она сказала, что изгнать Плясею-Иродиаду из наших краев может только святой Сисиний. Тот, что исцелил…
– Комита Патрикия, – подсказал дьякон Климята, изумленный не менее прочих. – При Диоклетиане.
Владыка мягким шагом прошелся по палате – так ему было удобнее размышлять.
– Иродиада… Началось все дело с похотливых помыслов. Воспылала царь Ирод нечистой страстью к снохе своей Иродиаде, жене брата его Филиппа, и взял ее себе в жены. Видно, нелегко ему было такое сотворить, да больно великая страсть им овладела… по дьявола наущению. А где страсть любовная, там и жар, и недуг.
«Говорят же – любовная лихорадка», – мысленно отметил Воята.
«То-то для приворота любовного такие травы бабки используют, что тошноту и тоску утробную вызывают», – подумал Куприян.
– Иоанн Креститель Ирода обличал, говорил: не должно тебе иметь жену брата твоего! Давай-ка, прочти! – Владыка глянул на Вояту и кивнул ему на стол, где лежало Евангелие.
Воята подошел, перекрестился на знакомую книгу, осторожно и почтительно, с привычной ловкостью поднял крышку, просмотрел кожаные листы и скоро нашел нужное место.
– «Иродиада же, злобясь на него, желала убить его; но не могла.
Ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его.
Настал удобный день, когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским, – дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним; царь сказал девице: проси у меня, чего хочешь, и дам тебе; и клялся ей: чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства.
Она вышла и спросила у матери своей: чего просить? Та отвечала: головы Иоанна Крестителя.
И она тотчас пошла с поспешностью к царю и просила, говоря: хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя.
Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей.
И тотчас, послав оруженосца, царь повелел принести голову его.
Он пошел, отсек ему голову в темнице, и принес голову его на блюде, и отдал ее девице, а девица отдала ее матери своей[27]…»
– Э, так их там две было, злодейки! – шепнул Куприян племяннице. – Мать да дочь!
– Так это не Иродиада плясала? – шепнула Устинья.
– Плясала ее дочь, – пояснил Воята, закрыв книгу и возвращаясь к ним. – Писано где-то, что ее звали Соломия.
– У Иосифа Флавия, – подсказал Климята.
– Почему же тогда Плясея – Иродиада?
Воята только двинул бровями: кто же ее знает?
– А эта Соломия, ее дочь, – она тоже среди лихорадок? – шепнула Устинья дядьке.
– Такой не припомню, – озадаченно ответил Куприян. – Может, она теперь по-другому зовется. Стихия или Хихия…
– Кого же еще Сатана и станет посылать род людской мучить, как не Иродову дщерь, первых христиан гонителя, Иоанна Пророка погубителя? – вставил негромко брат Аполинар.
– В писаниях такого нету. – Климята мотнул головой. – Бабьи сказки это.
