Устинья взялась за голубой камень и потянула. Ожидала, что эта рука сейчас поднимется и отвесит ей затрещину – как это сделала «Евталия» при первой встрече с Демкой, и след от того удара держался у него на лице еще немало дней.
Но рука осталась неподвижной. Понемногу Устинья стянула чужой перстень и бросила в домовину.
Грудь Демки поднялась – он сделал глубокий-глубокий вздох. Устинья вспыхнула от радости – получается? Он оживает? С надеждой она впилась взглядом ему в лицо. Его ресницы задрожали, глазные яблоки под опущенными веками зашевелились… его пробрала дрожь, губы приоткрылись, он судорожно втянул воздух…
Изумленно и радостно загомонили парни вокруг.
– Демка! – Устинья схватила его руки. – Проснись! Ну, оживай! Ее больше нет! Ты больше не в ее власти! Ты с нами, просыпайся же, ну!
Демку трясло, как лист на ветру; Устинье не хватало сил удержать его, и ее трясло заодно с ним. «Аз трясу человека, и того человека не могут путы железные удержати…» Зубы у него стучали, сквозь них рвался стон. Лоб вспотел, капли потекли по виску; лицо налилось краской, потом побледнело. Устинью ледяной водой окатил испуг. Его как будто трепали все лихоманки – мучили то жаром, то ознобом, отняв ум. Подумалось: он сейчас умрет, уже насовсем! Сняв кольцо, она выдернула Демку из междумирья, но он же может не выйти в жизнь, а соскользнуть в смерть!
Прикусив губу, чтобы не закричать от отчаяния, Устинья прижала руки к груди. Ощутила на ней мешочек со своими тремя сокровищами. И кое-что вспомнила.
Вскочив на ноги, она огляделась и побежала к березам на краю поляны. Парни смотрели на нее с испугом: не помешалась ли девушка от горя? Заглянув за ствол, в кусты, Устинья что-то отбросила, что-то подняла и побежала к воде. В руках у нее был простой самолепный горшочек – один из тех, в каких бабы приносили «деве Евталии» кашу, яичницу, сметану и прочие дары. Сорвав по пути пучок травы, Устинья принялась с остервенением отмывать горшок от чего-то давно засохшего, терла его песком. Трижды прополоскала, потом набрала в стороне чистой воды. Вернулась к домовине, вынула из мешочка медный крест матери Асклепиодоты и погрузила его в горшочек.
– Крест христианам хранитель, вселенной… ангелов слава… – забормотала она, отчаянно силясь вспомнить правильные слова.
– Крест хранитель всея вселенныя, – уверенно и величаво, будто в церкви, подхватил Воята, поняв, что нужно, и заговорил нараспев: – Крест красота церкви; крест царей держава; крест верных утверждение, ангелов слава и демонов язва[36]…
– Крест прогонитель псам, – Устинья вспомнила конец молитвы Асклепиодоты, – огневицам, трясавицам, женам-злыдням, девкам простовласкам, окаянным. Аминь.
– Аминь! – дружно гаркнули парни вокруг домовины.
– Аминь! – повторила Устинья и выплеснула воду из горшочка на Демку.
Его тело дернулось, глаза открылись, взгляд устремился в далекое голубое небо.
Устинья замерла, держа в одной руке горшочек, в другой медный крест. Даже перестала дышать.
– Ежкина касть… – раздался хриплый слабый голос.
Демка неуверенно поднял руку и провел по лицу и бороде, стирая воду. Он хмурился, жмурился, но теперь не оставалось сомнений – это живой человек.
Устинья осела на песок, выпустив горшочек, а крест прижав к груди. Вслед за судорожным вздохом у нее полились слезы – будто лопнула преграда. Она молча плакала, ловя воздух открытым ртом, будто сама только что чудом избежала гибели.
Демка сел в домовине, протер глаза, огляделся. На лице его появилось изумление. Да и мало кто не удивился бы, вдруг проснувшись в гробу, на берегу озера, в кольце потрясенных парней, смотревших на него как на выходца с того света.
– Осташка… Сбыня… – прохрипел Демка, потом узнал Вояту. – Охти мне, неистовая сила, и ты здесь, архангел наш?
– Здравствуйте оживать, из навей возвращаться! – приветствовал его Воята. – Как тебе там показалось?
– Да я ж не помню ничего! – Демка обеими руками взялся за лоб. – С какого лиха я тут… Это что? Домовина? Желанныи матушки! Дайте выйти, косой те возьми! Я вам чай не покойник!
Взявшись за края домовины, Демка полез наружу; парни подхватили его и помогли встать. На нем была та же одежда, в какой он отправился на купальские игрища, только пояс исчез.
– Устинья? – Тут он заметил девушку и наклонился к ней. – А ты чего здесь?
Она подняла к нему залитое слезами лицо – не находила слов. Не могла даже радоваться, была в полной растерянности, как будто сама очнулась, проспав сто лет.
– Она чего – она тебя с того света вытащила! – ответил ему Воята. – Ты не помнишь, что ли?
– Да говорю же – совсем ничего не помню! Как я попал-то в эту хрень? – Демка без почтения пнул домовину. – И где эта блудня… что там раньше лежала?
– Той больше нету, – сказал Костяш.
– А домовина теперь дружку твоему Хоропушке пригодится, – добавил Гордята Малой. – Коли уж из вас из всех он один – настоящий покойник.
– Хоропушке? – Лицо Демки несколько прояснилось. – Так он же… Нашли его, что ли?
