Кольцо… кольцо… Еще какая-то связанная с этим мысль носилась вокруг сознания, как ночная птица во тьме, но Устинья не могла ее ухватить.
Изнывая от нетерпения, Устинья попросила Вояту подсадить ее до толстой нижней ветки, а дальше еще немного поднялась сама и уселась на березе на краю Гробовища, так чтобы было лучше видно озеро. На толстом стволе и на нижней ветке еще висели привязанные бабами длинные рушники – подношения «святой деве Евталии», которая в начале лета обитала в часовне. Сидя между землей и небом, среди шелеста длинных березовых кос, Устинья чувствовала себя одинокой навкой, забытой подругами и обреченной увянуть, как лист. Пока Демка ни жив ни мертв, она и сама не вполне жива и не знает, к какому же берегу прибьет ее прихотливый поток. Уж скорее бы это кончилось. Если он мертв – крестная, Мавронья, похоронит его, тетка Хриса вздохнет с облегчением, Ефрем найдет другого молотобойца, сумежские парни – другого вожака. А Устинья отправится в Усть-Хвойской монастырь, теперь уже насовсем. Если он жив… Устинья зажмурилась, желая и не решаясь надеяться на это. Как он может быть жив, недели две пробыв во власти самой Невеи? И что тогда? Устинья пыталась вообразить свадьбу, но это зрелище таяло, как бессвязный сон. Казалось, живого-то Демку она видела лет пять назад, а не пару недель. Былого не воротишь. А каким будет грядущее… Не зря же мать Агния предупреждала ее о чем-то, о чем не могла сказать прямо?
Челноки тем временем достигли середины озера, где величаво, даже как-то вызывающе покачивалась на волнах выдолбленная дубовая колода со своим недвижным обитателем. Лодчонки сошлись вместе, потом стали медленно расходиться. Между челноками свисали в воду длинные полосы отбеленного льна, в локоть шириной. На каждом челне держали за концы по две полосы. Постепенно челны заключили домовину в кольцо и стали сходиться. Полотняное кольцо сжималось. Домовина завертелась на месте, толкнулась туда, сюда, но везде, натыкаясь на преграду, замирала. И вот – на глазах у Устиньи Воята протянул руку и коснулся дерева, крепко взялся за край и подтянул домовину к челну. Опутав мокрым полотном, ее стали осторожно подталкивать к берегу…
Только когда ловцы и их добыча были возле Гробовища, Устинья решилась слезть с березы – все ждала, что в последний миг домовина какой-нибудь уловкой вырвется из плена. Спрыгивая с ветки, зацепилась за сучок, немного разорвала подол, но даже не оглянулась. Парни с усилием, в восемь рук, волокли и толкали домовину на песок. Разогнувшись, Воята помахал Устинье: иди сюда!
Не чуя под собой ног, она медленно подошла. Сердце обрывалось на каждом ударе. Домовина теперь стояла почти на том же месте, где Демка и Хоропун когда-то, в самом конце зимы, обнаружили прекрасную мертвеницу. Демка первым в волости увидел ее лицо. Стал первым, кого увидела она – и пометила ударом своей отягощенной дорогими перстнями руки. У Устиньи стучали зубы. Все повторялось, перевернувшись, жизнь и смерть сплелись в объятиях…
Семеро уставших, промокших парней стояли над домовиной, глядя внутрь, – на восьмого, который лежал в ней. На своего прежнего вожака, такого веселого и задиристого, а теперь недвижного, как сама эта колода. «Воеводы у нас нету, воеводой буду я…»
Устинья подошла, парни расступились.
Демка… Да, это он, такой неподвижный и невозмутимый, каким она его не видела. У Вояты вид был сосредточенный, губы шевелились – молился. Устинья хотела бы помолиться, но не могла вспомнить ни слова.
Медленно она опустилась на колени и коснулась груди Демки – так осторожно, будто та могла оказаться раскаленной, но ощутила лишь прохладную ткань белой сорочки. Устинья тронула его руку – та была не горяча и не холодна, и это не то чтобы обрадовало, скорее отменило немедленный прилив горя, которого Устинья ждала. Она вглядывалась, но не могла понять – дышит ли он?
Собравшись с духом, Устинья опустила голову ему на грудь и прижалась ухом. Тишина. Она ждала, отмечая стук собственного сердца – раз, другой, третий… Тук!
Охнув, она вздорогнула, вскинула голову, взглянула Демке в лицо.
– Ну, что? – сипло от волнения спросил Сбыня.
Не отвечая, Устинья снова стала слушать. Опять тишина. Раз, два… тук! Она послушала еще. Сердце билось, но через два раза на третий. Грудь немного вздымалась, но дыхание было слабым-слабым.
Устинья положила руку Демке на щеку, погладила отросшую бороду. Нет, он не должен умереть. В этой самой жизни, не в какой-то другой, он должен стать отцом и дедом, дожить до седых волос, а уж потом умереть, как положено, по-людски. Но что делать? Как его разбудить? Если бы он мог просто проснуться, то давно уже проснулся бы от суеты, поднятой вокруг его дубовой «колыбели».
– Может, дед Замора… – прошептал Гордята Малой.
Устинья хотела попросить, чтобы кто-нибудь сбегал за дедом, но взгляд ее зацепился за кольцо на пальце Демкиной руки. Незнакомое. Явно дорогое – золотое, с голубым камнем в черноватых прожилках. Тонкой работы – она видела похожие в Новгороде, на руках у богатых горожан.
