Горшка с шишигами он с собой не взял – они сидели в посошке, который он нес то на плече, то в руке, помахивая им в воздухе. Куприян шел по лесной тропе, птицы вокруг сыпали в воздух мелкое серебро, и ветер в лесу откликался на его присутствие – бежал по вершинам, заставляя березки кланяться и приветственно шелестеть. Куприян в ответ помахивал ему посохом, как приятелю. Тянуло запеть – но он сдерживался, чтобы не расплескать силы раньше времени. Где-то в крови зарождался и постепенно усиливался знакомый жар, воодушевляющий и грозный, – знак тех сил, что хоть ненадолго делают колдуна родней древним божествам.
К Игореву озеру Куприян вышел на закате. От Змеева камня открывался широкий вид на озерную гладь и садящееся над дальним берегом солнце. Куприян поклонился камню, погладил его серый, изгрызенный ветром и покрытый желтоватым лишайником бок… и легко, как белка, вскочил наверх. Во всей округе только дед Замора да Куприян смели забираться на Змеев камень, остальные и близко не подходили: под камнем начинался ход в змееву нору. Но Куприян, еще отроком решившись шагнуть в змееву пасть, утратил способность испытывать страх и приобрел умение его внушать.
С высоты камня озеро и закатное небо были видны еще лучше. Куприян подошел к самому краю, так что светлые, прозрачные озерные волны над ребристым песком и пестрыми камушками плескались прямо под ним, поднял руки и заговорил:
– Выйду я в чисто поле, во сырой бор, освещусь светлым месяцем, опояшусь мелкими частыми звездочками!
Внутренний жар возрастал с каждым словом: растекался по телу, доставая до кончиков пальцев. Куприян смотрел на мир с высоты и чувствовал в себе силу взлететь над камнем, чтобы пролить эту силу на озерную гладь, на лес и дальние поля.
– На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч-камень, а на камне том сидит стар-матер-дед – сам Громовой Илья, а с ним братья Кузьма и Демьян! – провозглашал Куприян. Он говорил о сокрытой в вечности сердцевине мира, но тот самый бел-горюч-камень был у него под ногами, а сам он сливался духом с тем матерым дедом, перенося его волю с темного света на белый. – Берет Громовой Илья свою железную палицу, бьет по белу-горючу-камню, наказывает: вы, утренняя заря Марья, вечерняя заря Дарья, полуночная заря – Макарида! Доставайте и напущайте молонью горючую, тучу сверкучую, громовую стрелу, гром гремучий!
Выкрикивая заговор, Куприян размахивал руками, будто собирал что-то с неба, и ударял по камню посохом. В руках его была сила Громового Ильи, и он, изливая ее в мир, испытывал великую радость. Упоенный этой силой, он засвистел – громко, пронзительно, будто сам змей, и свисту его немедленно откликнулся ветер. Закачались вершины, побежала по озеру рябь.
– Собирайтесь, собирайтесь! – во все горло кричал Куприян в небо, обращаясь к тучам. – Огнем-пламенем на сыру-землю проливайтесь! Громом грозным разражайтесь!
Увидь его сейчас кто из жителей волости, не признал бы Куприяна из Барсуков. Пышные волосы его встали дыбом; подпрыгивая, он зависал над камнем, невидимые молнии трещали меж его растопыренных пальцев. Свисту его и крику отвечал свист в воздухе: это шишиги, вырвавшись из посоха, полетели к тучам – дразнить и расталкивать, будить грозовых духов, вызывая на небесную игру с ветром, огнем и водой…
– Хоропун идет! Хоропун! – вопили мальчишки, мчась по улицам и площади Сумежья, и подпрыгивали в веселом ужасе, словно беспокойный мертвец уже гнался за ними. – По домам, все по домам!
К ночи над Сумежьем собралась гроза. Разбирая после дневного выпаса коров, коз и овец, хозяйки с тревогой посматривали вверх и подгоняли скотину, чтобы скорее спрятаться под крышей. У Демки скотины не было и беспокоиться ни о чем не приходилось. Возвращаясь домой из кузни, он задержался во дворе, подставил лицо порывам ветра со свежим запахом неба. Где-то там собирался разгуляться Громовой Илья; из растворенных ворот его небесного жилища и шел это запах, свежий и будоражащий. Напуганные его приближением, грозовые бесы носились по тучам целыми толпами, визжали в ужасе, высматривали себе укрытия под корягами и в ямах.
Демка взглянул в густые, грозные тучи, словно выискивая там своего злополучного приятеля. Вздохнул – Хоропун хоть и не был при жизни яичком красным, а все же такого дурного конца и такой невеселой посмертной участи не заслужил. Но как знать, последний ли он? Старики сказали, та навка в гробу не уймется, одного ей мало… Демка в гневе стиснул зубы, потом ударил кулаком по столбу крыльца и выбранился. Пойти бы сейчас туда с топором да порубить ее на мелкие кусочки вместе с домовиной! Но нельзя. Невольно потрогал щеку, где так долго держалось красное пятно от удара мертвой руки. Пока он ей не соперник. Нашлет лихорадку – истреплет до смерти. И ладно если на него. А если на Устинью?
