— Ты ненавидишь дворян? Почему? Большинство из них — люди чести, которые живут в клетке из писанных и неписанных правил и дорожат своим добрым именем больше, чем жизнью. Да, конечно же, среди них бывают и исключения. Но таких исключений — очень немного…
Ее милость из той, большей части. И, вместо того, чтобы горевать о гибели старшего брата, пытается понять, сможет ли она вернуть роду доброе имя!
Говорить ей о том, что обелить поступок ее брата нереально, бессмысленно — во-первых, это сделает ей больно, а во-вторых, я почти уверен, что она понимает это и без меня.
Поэтому я развожу руками, пытаюсь поставить себя на ее место и говорю:
— Попробовать — можно…
Баронесса кивает:
— Вот и я так думаю…
— Потом переводит взгляд на мой посох и вздыхает:
— Тебе осталось совсем немного… А я тебе мешаю… Иди…
Она думает обо мне и о моем Пути! С ума сойти!
Решив, что мое молчание — это следствие неуверенности в ее будущем, она показывает взглядом на окно:
— Это Аверон. Тут уже спокойно. Не беспокойся — меня никто не обидит…
Вздрагиваю: ее «меня никто не обидит» звучит точь-в-точь так же, как Ларкино!
— Ну, что ты за мной увязался? Меня никто не обидит!
— Ну, мало ли?
— Я ж не куда-нибудь, а в Тьюварр!
— Там за тобой присмотреть некому… — угрюмо бурчу я и ускоряю шаг.
Ларка закусывает губу:
— В замок тебя не впустят. А если ты опять прошмыгнешь мимо стражников — то меня накажут…
Вспоминать, как я развернулся и ушел, невыносимо: именно в тот день Ларка в первый раз пришла домой заплаканная и с синяками…
— Что-то не так? — спрашивает баронесса.
Отрицательно качаю головой:
— Я дождусь решения короля… А потом провожу вас в Саммери…
Леди Мэйнария почему-то краснеет:
— А если мне придется ждать аудиенции месяц-полтора?
Пожимаю плечами:
— Ничего. Я никуда не тороплюсь…
— Спасибо… — выдыхает она. Потом краснеет еще сильнее и опускает взгляд: — А я знала, что ты меня не бросишь…
«Знала?» — мысленно переспрашиваю я и прислушиваюсь к своим ощущениям.
Нет. Пожалуй, я в себе не уверен…
— Кром, а ты не закажешь мне воды, чтобы помыться?
…Чтобы заказать в покои бочку с горячей водой и завтрак на двоих, причем без пива, мне приходится заплатить половину желтка — то есть раз в двадцать дороже, чем в любом из постоялых дворов, в которых я когда-либо останавливался. На вопрос «почему так дорого» хозяин «Королевского Льва» разводит руками и сетует на недавно закончившийся мятеж и на купцов, задирающих цены на все и вся.
В принципе, с ценами на продукты все более-менее понятно. Но чтобы согреть и принести воду, требуется немного — самые обычные дрова и слуга, который ее перетаскает!
— Простите, ваша милость, но дрова в город не везут вообще — сейчас выгоднее торговать доской…
Я немного думаю… и соглашаюсь — ибо знаю, что такое торговля, не понаслышке. Впрочем, настроение слегка портится — с таким уровнем цен прожить в столице месяц-полтора, о которых говорила баронесса, становится проблематично…
«Надо как-нибудь сходить и продать кольца с ожерельями…» — решаю я. Потом вдруг понимаю, о чем промолчала баронесса, поднимаюсь в наши покои и удивленно хмыкаю: леди Мэйнария сидит на подоконнике и, закусив губу, собственноручно чистит камзол, купленный нами в Увераше!
— Зачем? — интересуюсь я.
Баронесса поднимает на меня взгляд, и я удивляюсь еще больше — вместо ожидаемого отчаяния в ее глазах горят огоньки мрачной решимости:
— Если отдать его в стирку, то высохнет он только к позднему вечеру. А мне надо во дворец. И чем раньше — тем лучше…
— Оставьте, ваша милость… — бурчу я. — В таком виде можно ехать домой. А на аудиенцию к королю — нельзя…
Баронесса откладывает в сторону камзол, дотрагивается до тонюсенького колечка на среднем пальце правой руки и криво усмехается: — Платья стоят недешево. Даже если я продам родовое кольцо, то куплю разве что поясок…
Я лезу в свою котомку и выкладываю на стол мешок с трофеями:
— Вот. Этого хватит. И не на одно…
Леди Мэйнария краснеет до корней волос и еле слышно шепчет:
— Хорошо… Я возьму… Но с одним условием…
— С каким?
— Когда мы доберемся в Саммери, я верну все, что ты на меня потратишь…
…На фоне всех остальных дам, присутствовавших на королевском обеде, старшая дочь баронесса Дамира Кейвази, Этерия, выглядела серой мышкой: более чем целомудренное платье, скрывающее не только грудь, но и кисти рук, аккуратная, без особой вычурности, прическа, минимум косметики и украшений.
И вела она себя соответствующе — улыбалась, но не хохотала, пробовала лакомства, но совсем по чуть-чуть, не пыталась ловить взгляды короля и не демонстрировала свои прелести.
При этом она не играла — улыбка на ее губах появлялась только тогда, когда шут показывал или говорил что-то действительно забавное; прежде, чем ответить на вопрос, задумывалась; выбирала не экзотические блюда, а те, которые любила.
