— Судя по уверенности, с которой это говорилось, вы сами поняли это лиственей пятьдесят тому назад…
ДюФаррат чуть не задохнулась от возмущения: мало того, что я ответила тем же, так еще и прошлась по ее возрасту!
— Да ты… ты…
— «Вы…». Или «Ваша милость…» — учтиво склонив голову, напомнила я. И нанесла удар милосердия: — Впрочем, о чем это я? Когда формировались ваши манеры, граф Бертран Виттиар, наверное, ходил под стол…
Молодой, но уже слегка обрюзгший мужчина — судя по гербу на сюрко, один из младших сыновей графа Этрана д'Ларвена — не удержался и прыснул.
Баронесса побагровела, вскочила с кресла и зашипела, как самая настоящая гадюка:
— Я этого так не ос-с-ставлю! Я буду жаловаться вашему отцу!
— Опекуну… — перебила ее я.
— Ну, опекуну… — заорала она. — Его имя?
— Узнаете. Когда придет время… — учтиво пообещала я. Потом прошла к свободному креслу и чинно опустилась на самый край. Так, чтобы не помять платье…
… Писец — сухой, желчный старикашка с чем-то недовольным взглядом — встретил меня церемонным поклоном. И, не дожидаясь, пока я изложу причины, по которым мне требуется аудиенция, заявил:
— К моему прискорбию, вынужден сообщить, что в связи с некоторыми обстоятельствами всю следующую десятину аудиенций не будет — его величество будет очень занят…
— Я подожду… — буркнула я. И как бы невзначай положила на краешек стола столбик из десяти желтков.
Писарь испытующе посмотрел на меня и отрицательно помотал головой:
— Хороший аргумент, ваша милость. Но… не в Авероне: я — верный вассал его величества короля Неддара и не беру мзду за выполнение своих должностных обязанностей…
«Мда… Давать взятки действительно не так просто…» — угрюмо подумала я, вспомнила советы Крома и ослепительно улыбнулась:
— Я в этом не сомневаюсь. Только это — не мзда, а чья-то пропажа: я нашла их рядом с креслом в приемной. Пока ждала своей очереди…
— И, конечно же, они стояли там прямо так, столбиком…
— Нет. Они были в полуразвязанном и жутко грязном женском платке без каких-нибудь инициалов. Кстати, его я оставила рядом с креслом…
— Как я понимаю, в этой фразе главное слово — «грязный»? — ехидно спросил писарь, подошел к двери и выглянул наружу. — Хм. Лежит…
— Я же сказала… — сделав вид, что обиделась, буркнула я.
— Что ж, я приложу все силы, чтобы найти того, кто их оборонил… И… извините, что я засомневался в ваших словах. Просто они звучали несколько… непривычно…
Писарь смахнул деньги в ящик стола и галантно предложил мне сесть.
«После того, как он возьмет деньги, его отношение к вам изменится. Хотя внешне он этого и не покажет…» — мысленно повторила я, опустилась в кресло, дождалась, пока он очинит новое перо, и представилась:
— Баронесса Мэйнария…
— И… все?
— Из Атерна… — второй раз за день сгорая от стыда, добавила я.
Писарь записал место моего рождения и, не поднимая головы, поинтересовался:
— Какова цель аудиенции?
— Согласно вассальному договору между родом Латирданов и родом моего отца, в случае гибели всех совершеннолетних мужчин в роду верховный сюзерен обязан взять на себя опекунство над женщинами…
В глазах писаря мелькнуло странное выражение — видимо, он вспомнил о том, что по тому же вассальному договору король обязан выделить мне достойное содержание, и решил, что моя благодарность может выразиться еще в некотором количестве золотых монет.
— Мои соболезнования, ваша милость… — сокрушенно вздохнул он, покопался в своих записях и ткнул пальцем в густо исписанный свиток: — Думаю, что его величество сможет уделить вам толику своего времени в первой десятине травника…
— Хорошо, я подожду…
— Где вы остановились?
— На постоялом дворе «Королевский Лев»… — ответила я.
— Знаю такой… Я сообщу вам о дне аудиенции за сутки… Эх, если бы вы приехали дня на три пораньше!
— Увы, это зависело не от меня… — грустно улыбнулась я. — А что, его величество действительно так сильно занят?
— Да, ваша милость! Говорят, они с его светлостью графом Рендаллом совещались почти сутки!!!
— С графом Грассом? — перебила его я. — Он жив?!
— Да, ваша милость! — писарь начал привычно осенять себя животворящим знаком, но почему-то не закончил: — Да, жив и, э-э-э… здоров…
Вдумываться в причины, помешавшие ему произнести привычные «слава Вседержителю» у меня не было желания:
— А… я могу с ним увидеться? Он — один из ближайших друзей моего отца, и…
Писец опустил взгляд, некоторое время молчал, а потом решился:
— Я могу передать ему записку…
… Граф Грасс выглядел постаревшим — морщины, которые год назад казались еле заметными, заметно углубились, под глазами появились тяжелые черные мешки, а на висках засеребрилась седина.
А еще у него изменился взгляд, манера держать голову и даже походка — он выбрался из-за стола и шагнул мне навстречу так тяжело, как будто взвалил на плечи мельничный жернов или быка:
— Доброго дня, дочка… Прими мои соболезнования…
— Доброго дня, ваша светлость… Спасибо…
— Располагайся… — граф угрюмо покосился на огромную кучу свитков, возвышающуюся на его столе, и подвел меня к дивану.
— Ты уже совсем взрослая… И вылитая Эмилия…
