Отец спускается с лестницы, а я смотрю вниз на верхнюю половину его тела, его голова напоминает шлицевую головку винта. Иногда мне хочется засверлить его в землю, чтобы он мог делать только две вещи: смотреть и слушать, много слушать.
Я резко просыпаюсь посреди ночи. Одеяло липнет к телу из-за пота, планеты и небесные тела на потолке, кажется, дают меньше света. Или, может быть, они дают столько же света, но я больше не удовлетворена им, и эффект постепенно ослабевает. Я отбрасываю влажное одеяло и сажусь на край кровати. Тело немедленно начинает дрожать под тонкой тканью пижамной рубашки, сквозняк из-под двери цепляется за мои лодыжки. Я натягиваю одеяло на плечи и думаю о кошмаре, который видела: отец и мать лежали подо льдом, как два замороженных угря, которые мы иногда получаем от фермера Эфертсена завернутыми в «Журнал Реформатора». Отец всегда говорил: «Упакованные в слове Господнем, они вкуснее».
Эфертсен тоже был во сне, одетый в свой воскресный костюм с узкими лацканами и блестящим черным галстуком. Затем он заметил меня, посыпал солью лед и сказал: «Так они будут дольше храниться». Я легла на лед, как снежный ангел, рухнувший с небес, и посмотрела на родителей. Они выглядели как фигурки динозавров в банке с чем-то вроде желатинового желе, которую я когда-то получила на день рождения. Нам с Оббе удалось достать их из желе с помощью ножа для выковыривания сердцевины у яблок. Но после того как мы их выловили, толку от них не было – их делала интересными их недоступность, как и моих замороженных родителей. Я постучала по льду, приложила к нему ухо и услышала поющий звук скользящих коньков; я хотела позвать родителей, но из горла не вышло ни единого звука.
Когда я встала, то вдруг увидела пастора Рэнкема, стоящего у кромки воды в пурпурном облачении, которое он носил только на Пасху, когда все дети прихода шли по церковному проходу с деревянными крестами. На крестах висели пасхальные кролики из хлеба с двумя смородинами вместо глаз. Еще до того, как мы выходили из церкви, Оббе обычно наполовину сжирал своего зайца.
Я никогда не осмеливалась это сделать, боясь вернуться домой и найти пустую клетку для кроликов, боясь, что если я отломаю ушко пасхальному кролику, то же самое случится и с моим Диверчье. Я оставляла сладкого кролика плесневеть в ящике стола. Это было не так плохо. Плесень, по крайней мере, – это процесс длительного распада.
Но в моем сне Рэнкема стоял среди тростника, как баклан, выжидающий добычу. Прежде чем я проснулась, он сказал торжественным голосом: «Как пути небесные выше путей земных, так и мои пути превыше ваших, а мои планы – ваши». Потом все стало черным, зерна соли подо мной начали таять, и я, казалось, медленно заскользила под лед, пока не увидела в нем дыру: свет из розетки рядом с книжным шкафом.
«Мои планы – ваши планы», – когда пастор так сказал, он имел в виду миссии Оббе и Ханны? Я включаю светильник-глобус на тумбочке, вожу ногами по полу, пока не нахожу свои тапочки, и разглаживаю складки на пальто. Я не знаю, каков мой план, не считая того, где папа и мама снова будут счастливы и однажды откроют брачный сезон, и мама снова будет есть, и они не умрут. Если я выполню эту миссию, то смогу отправиться на ту сторону со спокойным сердцем. Я достаю из-под стола молочный бидон и смотрю на жаб, а их сонные глаза смотрят на меня. Они кажутся худее, а их бородавки – светлее, словно гремучий горох, который Оббе обводит в буклете с фейерверками в канун Нового года – в течение нескольких недель он исследует все фейерверки-ракеты и фейерверки-фонтаны, чтобы собрать самый лучший набор. Мы с Ханной выбираем только фейерверки, что крутятся у земли, они кажутся нам самыми красивыми и самыми нестрашными.
Я немного наклоняю бидон, чтобы увидеть, поели ли жабы, но листья салата лежат коричневые и сморщенные на дне. Я знаю, что жабы не умеют замечать неподвижные вещи, и из-за этого могут страдать от голода. Я шевелю лист салата вверх-вниз перед их головами.
– Это будет вкусно, съешьте, съешьте, – пою я тихо.
Не помогает, глупые животные отказываются от еды.
– Тогда сейчас самое время начать спариваться, – твердо говорю я и поднимаю ту, что поменьше. Иногда приходится брать дела в свои руки, иначе ничего не выйдет – отец дважды в год приводит к коровам быка, а Гитлер решал, что будет делать его народ, и строго с ним говорил. Жаба на ощупь холодная и липкая, словно мокрый носок с противоскользящими пупырышками на подошве. Я нежно потираю ее нижней частью живота о спинку второй жабы. Я как-то видела это в программе про природу на канале «Школа ТВ». Там жабы сидели друг на друге целыми днями: сейчас на это нет времени. У отца и матери нет в запасе лишних дней, они лежат у нас в руках, словно фитили, ожидая, чтобы их зажгли и они дали нам тепло. Потирая жаб друг о друга, я шепчу им:
– Иначе вы умрете, хотите умереть? Да?
