– А вдруг я утону, – осторожно говорю я, разглядывая лицо матери, надеясь, что она испугается, что на ее лице появятся морщины, как когда она плачет про себя, что она встанет и прижмет меня к груди, примется качать меня вперед и назад, как сыр в сосуде с рассолом, что я не просто бирка с коровьего уха, которую она роняет на пол снова и снова. Но мать не поднимает глаз.
– Не будь глупой, ты не умрешь, – говорит она так, словно завидует мне, словно я недостаточно сообразительна, чтобы умереть пораньше. Конечно, она не знает, что мы, три волхва, пытаемся встретиться со смертью. Мы мельком увидели ее с Тишье, но эта встреча была слишком короткой, слишком мимолетной.
Кроме того, если ты не готов ко встрече, ты не знаешь, на что стоит обратить внимание. Один раз отрежь – семь раз отмерь – Бог во время творения понимал, что людям нужен будет день отдыха после недели работы. Если бы мать узнала о наших планах, она бы выпрямила позвоночник – спина отца похожа на соломинку, но мамина – словно упаковка из-под «Фристи»: можно высосать из нее весь воздух, а затем надуть пакет заново.
– И мы не сможем поехать в отпуск, пока ты все не сдашь.
Я вздыхаю, чувствую кнопку в пупке. Кожа вокруг нее стала светло-фиолетовой. На прошлой неделе в бассейне по поверхности воды расстелили белый брезент с дырками. По углам его держали водолазы. Учитель плавания сказал, что наши главные враги – это паника и переохлаждение. На шеях у аквалангистов висели шила для льда; для виду, чтобы сделать все более реалистичным. Маттис тогда забыл свое шило. Оно лежало на столике под зеркалом в прихожей. Никто не знает, что я заметила это, но решила не бежать за ним: меня остановил мой гнев за то, что мне не разрешили пойти. Это тупой отпуск, думаю я про себя. Еще посмотрим, действительно ли он случится. Ведь мать покидает ферму только ради магазинов и церкви. Все, что в пешей доступности, – безопасно, все, что вне ее, требует наполненный автомобильный бак, чемоданы и новые ракетки для бадминтона.
В бассейне Белль тыкает меня в бок. На ней розовый купальник, на правой руке – переводная татуировка с покемоном, которая идет в подарок к двум пачкам жвачки и потом медленно, по кусочкам, сползает с кожи. Она уже давно сдала экзамен, и теперь ей можно плавать вольным стилем, прыгать с самой высокой вышки и кататься с большой горки.
– А у Евы уже есть сиськи.
Я шпионю за Евой, которая стоит в очереди на большую горку. В начале учебного года она прошептала мне, что я, должно быть, путаю слова «отпадно» и «отвратно». Это она, конечно, говорила про мое пальто. Ева на два года старше нас и, кажется, знает много о том, что парни любят в девушках и как девушке нужно себя для этого вести. В конце урока по плаванию у нее в кармашке больше всех конфет-лягушек, хотя в начале урока у нас всех их поровну. Один совет насчет мальчиков стоит две лягушки. Еще она единственная, кто принимает душ отдельно. Думаю, это из-за ее бородавок, чье существование она сама отрицает, но я вижу их на ее подошве, они словно слизистые железы моих жаб и полны яда.
– У нас они тоже когда-нибудь появятся? – спрашивает Белль.
Я качаю головой:
– Мы навсегда останемся бессисечными, они отрастают, только когда мальчики смотрят на тебя дольше десяти минут.
Белль глядит на мальчиков, готовящихся к «нырку в прорубь». На нас не смотрят, по нам скользят взглядом, это совершенно другое.
– Тогда мы должны добиться того, чтобы они на нас смотрели.
Я киваю и указываю на учителя плавания, его рука трогает свисток, висящий вокруг шеи. Мои слова застревают, как дети в трубе водной горки, что собираются в паровозик внутри, и из нее выстреливает немного воды. Тело начинает дрожать, кнопка трется о ткань купальника.
– Паника – это не враг, а предупреждение. Остается только один враг, – говорю я. И прежде чем подняться на стартовую тумбочку, я вижу перед собой Маттиса. Слышу свист его коньков, бурление пузырьков воздуха подо льдом. Аквалангисты сказали, что под водой твой пульс учащается, но я еще даже не коснулась ее, а сердце уже бьется о грудную клетку, как кулаки об лед в моих кошмарах. Белль обхватывает меня: нас учат спасать людей из проруби, но на суше непонятно, как удержать кого-то над водой, и поэтому рука Белль тяжелая и неудобная. Ее купальник приклеился к телу, видна полоска между ее тонкими ногами. Я думаю о бородавках на ступнях Евы. Как они взорвутся и наполнят бассейн зеленым ядом, который превратит аквалангистов в квакающие конфеты-лягушки.
– Ее брат, – рассказывает Белль учителю по плаванию.
Он вздыхает. Все в деревне знают про нашу потерю, но чем дольше Маттиса нет, тем больше люди привыкают, что нас теперь пятеро, а новые люди в деревне и не знают другого. Мой брат медленно выветривается из их голов, а в наших он тем временем застревает все больше и больше.
Я освобождаюсь от Белль и бегу в раздевалку, надеваю пальто поверх купальника и ложусь на скамейку, которая пахнет хлором.
