– Держи шире, – рычит отец. Все еще рыдая, я оттягиваю ягодицы руками подальше друг от друга, словно рот новорожденного теленка, который отказывается от соски, и нужно держать его открытым насильно. Когда отец в третий раз засовывает палец, я больше не издаю ни звука, просто смотрю в окно гостиной, закрытое старыми газетами, что странно, потому что они любят говорить о погоде, а теперь из окна мало что видно. «От шпионов», – сказал отец, когда я спросила об этом. На самом деле шпионом можно назвать его, мои ягодицы – как две занавески. Но отец говорит, что мыло в заднице – проверенный метод, которым пользовали детей на протяжении веков: через несколько часов я снова смогу какать. Когда отец берется за мыло в последний раз, мать поднимает взгляд и говорит: «Номера 150 нет». На ней очки для чтения, и все, что далеко, теперь внезапно стало близким. Я стараюсь стать маленькой, как куколка Ханны от «Плеймобил». Оббе однажды посадил одну из куколок на спинку дивана, а другую – сзади, прижав к ее ягодицам. Я не поняла, почему ему было так смешно и почему он сбросил их со спинки дивана, когда старосты нанесли визит к нам домой. Стать маленькой не помогает, я чувствую себя все больше, все заметнее.
Затем отец подтягивает резинку моих трусов, как знак того, что процедура завершена, что я могу встать и идти. Он вытирает палец о толстовку и той же рукой достает из серванта имбирный пряник, делает большой укус. Я чувствую хлопок по ноге:
– Это просто мыло.
Я быстро натягиваю штаны и встаю на колени, чтобы застегнуть на них пуговицу, затем снова падаю на бок, как корова падает на решетки, и вытираю слезы с щек ладонью.
– 150, – повторяет мать. Только сейчас она снимает очки.
– Бронхопневмония, – говорит отец.
– Бедная скотина, – говорит мать.
Номер 150 падает в контейнер ко всем остальным мертвым коровам. На мгновение мне хочется стать одним из этих чисел, обыденно и одиноко упасть вниз, а затем исчезнуть в темноте шкафчика, чтобы никогда не увидеть свет вновь. Шкафчик запирают, ключ вешают на крюк на стене: это жест, закрывающий что-то и освобождающий стойло коровы внутри их голов. Я все еще чувствую палец отца внутри. После того как воткнешь флаг в территорию противника во время игры, его больше нельзя отвоевать обратно, это правило. Кусок зеленого мыла вернулся на металлическую подставку на раковине в туалете. На нем видны отпечатки отцовского ногтя. Никого не интересуют отломанные кусочки, которые бродят сейчас где-то в моем теле. Я смотрю на мыло, когда писаю, и слышу слова Оббе, что если размотать тонкий кишечник человека, то он займет поверхность теннисного корта.
Теперь, если Оббе хочет меня подоставать, он не просто изображает, что его тошнит, но и делает вид, что бросает теннисный мяч. Мне дурно от мысли, что внутри меня можно провести соревнование по теннису и что там больше места, чем я занимаю на самом деле. Время от времени я воображаю маленького человечка, что разравнивает гравий на теннисном поле из моих внутренностей, чтобы началась новая игра, а я снова могла покакать. Надеюсь, маленькому человечку не попадет мыло в глаза.
Рядом с новыми ушными бирками на столе безжизненно лежит мой светло-синий купальник поверх рюкзака и пачка чипсов с солью и упаковка питьевого йогурта «Фристи» рядом с ним. Иногда чипсы оказываются на полу в бассейне, и потом мокрые ломтики картофеля прилипают к ступням, как мозоли, и их нужно стирать кончиком полотенца. Видно, как они прилипают к чужим ногам.
– Жираф – единственное животное, которое не умеет плавать, – говорю я.
Я пытаюсь забыть кусок зеленого мыла, который теперь бродит по моему телу, как палец отца. Проигравший в «захват земель» тоже отправляется домой с чувством разочарования, не стоит это забывать. Это чувство – как пирог, который сперва поднимался в духовке, а позже немного оседает, когда его достают – ничто его больше не держит, как и мой живот, как и мою мать.
– Ты жираф? – спрашивает мама.
– Теперь да.
– Тебе осталась всего одна часть.
– Но самая сложная.
Я единственная в своем классе, кто еще не сдал плавание, потому что столбенею перед зачетом «проплыть сквозь прорубь»: это важное умение, потому что в деревне зимы суровые и безрадостные. И хоть отец и сжег мои фризские коньки после того декабрьского дня, а сейчас середина мая, всегда может наступить момент, когда нужно будет снова бросить вызов льду. Проруби теперь чаще внутри наших собственных голов.
– Если бы Бог не хотел, чтобы человек плавал, то Он не сделал бы нас такими, – говорит мать и складывает купальник и пакетик с чипсами в рюкзак. На дне – упаковка пластырей, мне нельзя забывать про пупок, не то сквозь купальник будет видна зеленая канцелярская кнопка. Тогда все узнают, что я никогда не путешествую: иначе я бы тосковала не по себе, а по дальним землям, по пляжам настолько белым, словно их намазали солнцезащитным кремом.
