Мы смеемся, делая вид, что не можем остановиться, и на мгновение так оно и есть. Затем Ханна падает рядом со мной.
– Ты на вкус как металл, – говорит она.
– А ты – как мокрое молочное печенье, – говорю я.
Мы обе знаем, что это плохо.
Мы с сестрой просыпаемся с черными полосками на лицах и помятым воскресным костюмом отца. Я сразу сажусь на кровати. Если отец нас застукает, то достанет из ящика под обеденным столом Библию и прочтет из Римлян: «Ибо если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься». Этими устами мы целовали друг друга вечером: Ханна засунула в меня язык, как будто искала слова, которых не знала сама. Можно помешать греху войти в сердце, но не в дом. Поэтому когда отец придет поднимать нас стуком из постели, то наверняка сразу поймет, что мы впустили в дом грех – как когда мы впустили бродячую кошку, которую потом держали за дровяной печкой в корзине для орехов и кормили молоком и корками хлеба, пока она не окрепла, – и что никто из нас не будет спасен.
Ханна приглаживает рукой складки на костюме отца и достает полпачки мятных конфет из нагрудного кармана. Кладет одну в рот. Я спрашиваю себя, почему она это делает, ведь мятные конфеты нужны лишь для того, чтобы перетерпеть проповедь – чтобы мы молчали и не качали ногами, отчего скамейка скрипит и все в нашем ряду сразу понимают, что дети Мюлдеров не слушают проповедь Преподобного Рэнкема. Теперь у нас нет причин сидеть спокойно – мы должны действовать и позаботиться о том, чтобы отец никогда не считал наши рассказы слишком долгими, как мы – проповеди. Когда мы жалуемся на продолжительность службы, он говорит: «Тот, кто нетерпелив, будет слушать вдвое дольше в наказание». Потом он, правда, говорит кое-что другое: «Соседка Лин так много болтает, что уши отваливаются». Я представляю отца и соседку Лин, как они стоят на тропинке друг напротив друга и как уши отца падают, словно осенние листья, и мы должны приклеить их обратно с помощью клея-карандаша. А я бы предпочла сложить их в бархатную коробку, чтобы каждую ночь нашептывать им самые сладкие и самые ужасные слова, затем быстро накрывать их крышкой и трясти коробку, чтобы удостовериться, что мои слова проскользнули в ушные каналы. Во мне так много слов, но, кажется, они выходят все реже, а вот словарь библейских выражений, кажется, почти трещит по швам. Я не могу перестать хихикать, воображая отца с приклеенными ушами. Пока отец шутит про соседку Лин и эта шутка повторяется так же часто, как прогноз погоды на неделю, нам нечего бояться. Однако большую часть мятных конфет отец съедает сам во время раздумий в церкви. В последнее время, когда мы возвращаемся домой, он спрашивает, о чем была проповедь, чтобы проверить нашу внимательность. Я думаю, что он скорее делает это для себя, потому что сам отвлекается и пользуется нашим пересказом. В прошлое воскресенье я сказала, что речь шла о блудном сыне, а это была неправда, но отец меня не поправил. Притча о блудном сыне – моя любимая история. Порой я представляю, что бледный, как снег, Маттис однажды вернется, и отец заколет для него откормленного теленка. И хотя мать не любит вечеринки из-за всех этих «тынц-тынц», как она называет музыку, мы все равно устроим большой праздник во дворе: с фонариками, серпантином, колой и ребристыми чипсами, «потому что он пропадал и нашелся».
– Думаешь, это из-за нас? – спрашиваю я у Ханны. Она пытается прикрыть зевок рукой. Мы спали всего три часа.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну просто. Что мы причина того, что у матери с отцом все так, что из-за нас Маттис и Тишье мертвы, что мы до сих пор не съездили в отпуск?
Ханна на мгновение задумывается. Когда она думает, ее нос двигается вверх-вниз. Маркер теперь на ее щеках. Она говорит:
– В конце концов все снова будет хорошо.
Моя сестра часто говорит мудрые вещи, но мне кажется, что порой она сама не понимает этого.
– Думаешь, все будет хорошо?
Я чувствую, как увлажняются глаза. Быстро перевожу взгляд на костюм отца, на подбитые плечи, которые придают ему больше властности по воскресеньям. Можно вспороть их ножом. Мизинцем я выковыриваю из глаз желтоватые выделения после сна и размазываю их по одеялу. Они похожи на сопли.
– Конечно. И Оббе не нарочно, это было нечаянно.
Я киваю. Да, нечаянно. Здесь, в деревне, все происходит именно так: люди нечаянно влюбляются, нечаянно покупают не то мясо, нечаянно забывают свои молитвенники, нечаянно молчат. Ханна встает и вешает пиджак отца обратно на вешалку. Мешочек с лавандой рвется, и фиолетовые цветы рассыпаются по одеялу. Я ложусь на них спиной. Пожалуйста, пусть день подождет, и мне не нужно будет в школу до тех пор, пока трава на лугу не высохнет и не станет сеном, а влага во мне медленно не схлынет.
