По моему телу пробегает дрожь. Иногда, когда отец приходит пожелать мне спокойной ночи, он засовывает язык мне в ухо. Не так плохо, как палец с зеленым мылом, но все же. Не знаю, почему он это делает: может быть, это как с крышечкой от упаковки с ванильным заварным кремом, которую он каждый вечер вылизывает дочиста, чтобы не было перевода продукта, и поэтому поступает так же с моими ушами – я часто забываю протирать их ватными палочками.
– Но она же не связана со смертью?
Я не знаю, хватит ли мне сил предстать перед лицом смерти. Перед ликом Бога нам разрешено являться только в воскресной одежде, но я не знаю, в чем являться перед ликом смерти. Я все еще чувствую гнев отца на своих плечах. В школе я не люблю драки, а наблюдаю со стороны и про себя болею за того, кто слабее. Если дело касается смерти, мне трудно защищать себя, я просто не умею этого. Хотя я иногда и пытаюсь посмотреть на себя со стороны, это не работает – я застряла внутри самой себя. И инцидент с хомяком еще свеж в моей памяти. Я знаю, как буду себя чувствовать, но это не перевешивает моего желания увидеть смерть и понять ее.
– Мы всегда рискуем с ней встретиться.
Оббе выплевывает соломинку из зубов, на камнях остается белая капля слюны.
– Ты понимаешь, почему нам нельзя говорить о Маттисе?
– Тебе нужен чит-код или нет?
– А Белль с нами можно? Она скоро зайдет.
Я не говорю ему, что она зайдет ради пенисов соседских мальчишек, потому что я хвасталась про них и сказала, что они напоминали бледные круассаны, которые мы иногда едим у нее дома на обед. Круассаны сделаны из теста, которое ее мать достала из банки, свернула в рулоны, сунула в духовку и запекла до коричневой корочки.
– Конечно, – говорит Оббе, – если она не разревется.
Некоторое время спустя Оббе достает три банки колы из погреба, прячет их под свитер и жестами манит нас с Белль. Я знаю, что сейчас произойдет, и чувствую себя спокойно. Так спокойно, что забываю зажать молнию пальто между зубов. Может быть, это также связано с жалобами соседки Лин и ее мужа Кейса. Они думают, что мне опасно ездить по насыпи с рукавами, натянутыми на пальцы, и молнией от воротника в зубах. Родители отклонили их опасения, словно плохую ставку на аукционе телят.
– Это временно, – сказала мать.
– Да, она это перерастет, – сказал отец. Но я не собираюсь перерастать – наоборот, врастаю в пальто все больше, и никто этого не замечает.
Когда мы идем к сараю с кроликами, Белль болтает про тест по биологии и про Тома. Том сидит в двух рядах от нас, у него черные волосы до плеч, и он все время носит клетчатую рубашку. Мы подозреваем, что у него нет мамы, иначе почему рубашку никто не стирает и он не носит ничего другого? По словам Белль, Том смотрел на нее как минимум десять минут, а значит, сиськи под ее футболкой могут начать расти в любую минуту.
Я за нее не рада, но все равно улыбаюсь. Людям нужны маленькие проблемы, чтобы чувствовать себя более значимыми. Я не хочу себе сиськи – не знаю, странно ли это. Да и мальчиков я не хочу, я хочу саму себя, но это нельзя никому раскрывать, как пароль от «Нокии», чтобы никто не мог меня неожиданно взломать.
В сарае для кроликов тепло и темно. Солнце светило на гипсокартон крыши весь день. Диверчье растянулся в своем загончике. Мать вытащила оттуда вялые листья и положила новые. Положить конфеты в жестяную коробку она забыла, но про листья – нет. Оббе вытаскивает кормушку и кладет ее на землю. Достает из кармана куртки ножницы, испачканные в томатном соусе: мать отрезала ими уголок упаковки с соусом «Хейнц». Оббе делает несколько режущих движений, и в это мгновение сквозь трещины в стенах сарая падает солнечный свет и отражается в металле ножниц. Смерть дает предупреждающий сигнал.
– Сначала я отрежу ему усы. Они как датчики, без них Диверчье не будет знать, что делает.
Он отрезает усы один за другим и кладет их в мою протянутую ладонь.
– Разве это не навредит Диверчье? – спрашивает Белль.
– Это примерно как обжечь язык и потом чувствовать меньше вкусов, ничего страшного.
Диверчье в своем загоне мечется из угла в угол, но не может сбежать от Оббе. Теперь, когда все усы сострижены, мой брат говорит:
– Хотите увидеть их секс?
Мы с Белль смотрим друг на друга. Такого не было в первоначальном плане отрезать кролику усы и посмотреть, отрастут ли они заново, но червяки снова вернулись ко мне в живот. С тех пор как Оббе показал нам с Ханной свой пенис, мать все чаще заливает в меня напиток от глистов: я нарочно жалуюсь на зуд между ягодиц. Иногда мне снится, что черви размером с гремучих змей выползают из моего ануса, а пасти у них львиные, и я падаю в ямку в матрасе, как Даниил – в яму со львами, и я должна поклясться, что доверяю себя Богу, но продолжаю видеть эти гадкие пасти со змеиными телами. Я в слезах просыпаюсь от этого кошмара, только когда начинаю молить о пощаде.
