Мы делим подушку на двоих. Я отодвигаюсь от нее и представляю, что моя голова свалится с края кровати, в мыслях произойдет перелом, и я смогу убедить Ханну, что мне не нужен спаситель, что я хочу перебраться на ту сторону, подальше отсюда, что нам, может быть, понадобится что-то большее, чем мужчина, что мы не можем просто так сместить Бога, он самый сильный покемон в нашей колоде. Хотя у меня нет других вариантов, как отсюда выбраться.
– Почему Баудевейн? – спрашивает Ханна.
– Почему мейстер Хэрберт?
– Потому что я люблю его.
– Я тоже люблю Баудевейна де Хроута, – говорю я.
Наверное, потому, что он немного похож на отца. Хотя отец блондин, и нос у него меньше, и не может петь так красиво. Он никогда не носит разноцветные блузы, только комбинезон, синюю толстовку, а по воскресеньям – черный костюм с блестящими отворотами. И играет он только на блок-флейте. Каждую субботу и воскресенье по утрам он аккомпанирует, когда мы разучиваем псалом недели, чтобы хорошо выглядеть в школе в понедельник. Каждые несколько куплетов он закрывает указательным пальцем одно из отверстий флейты, как будто знает, что я собьюсь со строчки, которую должна спеть. Иногда я воображаю, что стою и пою не для отца, но для всей деревни, с голоском нежным, как масло, и чистым, как у дрозда, дрозда, упавшего в масло, все они обожают меня, дочь Мюлдеров. Пронзительный, фальшивый звук флейты бьет в мои барабанные перепонки.
– Нужно знать, где живет спаситель. Это условие, – говорит Ханна. Она перевешивается через меня и включает ночник. Глаза должны привыкнуть к свету, словно вещам в комнате нужно мгновенно привести себя в форму, пригладить себя и встать абсолютно неподвижно, чтобы соответствовать моему представлению о них. Немного похоже на то, как мать вздрагивает, если мы входим в спальню, когда она полуодета. Словно она боится, что больше не соответствует нашему представлению о ней, и каждое утро должна украшать себя, как рождественская елка, – без украшений это просто скучное дерево.
– По ту сторону моста, – Ханна прищуривается. Я даже не уверена, живет ли Баудевейн де Хроут на той стороне, но осознаю, как маняще это звучит: та сторона. Так же маняще, как новая тетрадь, на белых страницах которой еще нет красных росчерков, еще нет неправильных ответов. А мейстер Хэрберт просто живет за магазином конфет. Порядок, как у нас в голове: сначала мы хотим конфет, затем – любви. Понятный порядок.
– Ну вот, – говорит Ханна, – туда нам и надо. Там множество спасителей, и родители не смогут туда добраться.
Я зажимаю пальцами кнопку под пальто: спасательный круг в центре Северного моря.
– А тебе хочется целоваться с Баудевейном? – неожиданно спрашивает моя сестра. Я бешено трясу головой. Поцелуи – это для людей постарше, они целуются, когда не могут найти слова, и поэтому сжимают губы друг друга. Ханна сейчас так близко от меня, что я чувствую запах ее дыхания. Зубная паста. Она облизывает языком губы. Запоздалый молочный зуб все еще пытается прикинуться коренным.
– У меня есть идея, – говорит она, – сейчас вернусь.
Она выскальзывает из простынь и чуть позже возвращается с отцовским воскресным костюмом в руках.
– И что нам делать с этим? – спрашиваю я.
Ханна не отвечает. Вешает на плечики мешочек с лавандой. Я смотрю, как она надевает костюм поверх ночной рубашки. Я смеюсь, но Ханна не улыбается. Быстро рисует черным маркером из моего пенала усы над верхней губой. Теперь она немного похожа на Гитлера. Мне бы хотелось закрасить ее полностью, чтобы запомнить ее и всегда держать при себе, ведь она слишком большая для карманов моего пальто.
– Давай. Теперь ты должна лечь на спину, иначе не сработает.
Я делаю, как она говорит, я привыкла следовать за ней. Она обернула костлявые ноги в слишком широкие штаны отца и поставила их рядом с моими бедрами, волосы соскользнули с ее лица. В свете ночника, с черными усами, которые больше похожи на галстук-бабочку, она выглядит жутко.
– Я из города, и я мужчина, – говорит она низким голосом. Я сразу понимаю, что нужно делать, как будто это обычная вещь, когда посреди ночи она садится на меня в выходном костюме отца. Пиджак с блестящими отворотами делает ее плечи широкими, а голову маленькой, как у фарфоровой куклы.
– Я из деревни, и я женщина, – отвечаю я голосом выше своего.
– А ты ищешь мужчину? – рычит Ханна.
– Верно. Я ищу мужчину, который сможет спасти меня от этой дурацкой деревни. Кто-то, кто очень силен. И красив. И добр.
– Ну, мадам, тогда вы в правильном месте. Поцелуемся?
Прежде чем я успеваю ответить, она прижимается своими губами к моим и сразу проникает в меня языком. Он теплый, как остатки стейка, которые мать разогревает в микроволновой печи, а затем подает снова. Язык быстро вращается несколько раз, ее слюна смешивается с моей и капает мне на щеку. Так же быстро, как всунула, она его высовывает.
– Ты тоже это чувствуешь? – задыхается Ханна.
– Что вы имеете в виду, менейр?
– В животе и между ног?
– Нет, – говорю я, – только твои усы. Они немного щекочутся.
