– Просто слушайся! – кричит отец. – Закройте дверь.
Я шокирована гневом в его голосе, его глаза как затвердевший в камень кроличий помет. Пот капает с его лба. В этот момент корова рядом со мной поскальзывается на решетке и падает на вымя. Она не прикладывает усилий, чтобы встать. Я все еще вопросительно смотрю на отца и Оббе, но они уже отвернулись и сидят на корточках около молодой коровы. Я выхожу из коровника, захлопываю за собой дверь и слышу скрип дерева. Пусть этот чертов сарай развалится, думаю я, но мне сразу становится стыдно за эти мысли. Почему мне нельзя узнать, что происходит? Почему меня никуда не пускают?
В огороде я ползаю под сеткой от птиц. Соседка Лин протянула ее над рядами клубники, так, чтобы ее не ели чайки и скворцы. Я встаю коленями на влажную землю. Сегодня суббота, поэтому мне можно носить брюки – нужно работать. Я осторожно отодвигаю растения в сторону, чтобы сорвать самые красивые ягоды, самые красные, и собираю их в миску. Время от времени я кладу одну из ягод в рот: они очень сочные и сладкие. Мне нравится текстура клубники, ее крошечные семена и волоски во рту. Текстуры меня успокаивают. Они создают целое, скрепляют то, что иначе разрушится. Я не люблю лишь текстуру жареных овощей, вареного цикория и колючей одежды. Человеческая кожа также имеет текстуру. Кожа матери все больше напоминает сетку от птиц: маленькие квадраты, нарисованные на мягкой коже, словно пазл, в котором все чаще и чаще теряются кусочки. У отца кожа скорее похожа на картофельную кожуру: гладкая, но есть грубые участки. Порой ранки от гвоздей, на которые он натыкался.
Когда миска наполняется, я снова ползу под сеткой назад, стираю землю со штанов. Сапоги отца и Оббе в сарае, один из них висит на жуке-денщике [20]. Они сидят не за кухонным столом, а на диване перед телевизором, хотя сейчас белый день, а днем телевизор должен быть выключен. Обычно в это время там видны лишь помехи. Раньше я думала, что среди помех можно отыскать Маттиса, но потом узнала, что отец просто выдергивал кабель. В новостях говорят: «Ящур затронул и наших фермеров. Наказание Божие или несчастливое совпадение?»
Как и погода, Бог всегда делает все невпопад. Если где-то в деревне спасают лебедя, в другом месте умирает прихожанин. Я не знаю, что такое ящур, и мне не удается спросить, потому что мать велит пойти поиграть с Оббе и Ханной, и говорит, что этот день не будет нормальным, как все остальные дни. Я не хочу ее перебивать словами, что наши дни не были нормальными уже очень давно, потому что ее лицо выглядит бледным, как кремово-белые занавески на окнах. Я также замечаю, что отец с матерью сидят заметно ближе друг к другу. Может быть, это предвестье того, что они скоро разденутся и мне нужно сейчас оставить их в покое, как двух улиток, что лежат друг на друге, – их тоже нельзя разделять, потому что тогда можно испортить их раковины и нанести им вред. Я ставлю миску с клубникой на комод перед ними рядом с открытой Библией, на случай если мать проголодается после спаривания и наконец захочет снова поесть. Отец издает странные звуки: он шипит, рычит, вздыхает, качает головой и говорит «нет, нет, нет».
Звуки спаривания у разных животных различаются, вероятно, что и у разных людей тоже. И тут я вижу, как на экране появляется коровий язык с волдырями сбоку.
– А что такое ящур? – все-таки спрашиваю я и не получаю ответа. Отец наклоняется вперед, чтобы схватить пульт, и все жмет и жмет на кнопку регулировки громкости.
– Давай еще! – говорит мать, не глядя на меня. Палочки громкости на экране – словно ступени. Я тоже шагаю все громче и громче, но за мной никто не идет, и никто не рассказывает, что, черт подери, происходит.
На двери спальни Оббе – черная записка с белыми буквами: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». Он не хочет, чтобы его беспокоили, но, если мы с Ханной долго не будем приходить в его комнату, он сам приходит к нам. У нас на дверях нет записок, мы как раз хотим, чтобы нас беспокоили – так мы не чувствуем себя одинокими.
Вокруг белых букв стикеры со звездами из нового сборника «Хитзона-14», среди них Робби Уильямс и группа Westlife. Отец знает, что Оббе их слушает, но не решается забрать у него плеер: это единственное, что его сдерживает. А вот мне не разрешают даже копить на него. «Купи книги на свои сбережения, это тебе больше подходит», – сказал отец, и я подумала: я как лакричная палочка, всегда в стороне от всего крутого. Отец считает, что любая музыка с дисков – безбожна. Он бы предпочел, чтобы мы слушали «Музыкальную фруктовую корзину», но это скучно и для стариков, для подгнивших фруктов, как иногда говорит Оббе. Мне это кажется смешным: гнилой фрукт на больничной койке, заявка на псалом 11. Я бы лучше послушала разговоры Берта и Эрни, потому что они спорят о вещах, про которые нормальные люди пожимают плечами, благодаря их перепалкам я успокаиваюсь. После этого я включаю плеер и заползаю обратно под одеяло, воображая, что я редкая скрепка из коллекции Берта.
