Оббе показывает мне язык. Всякий раз, когда я смотрю на него, он высовывает язык, коричневый от шоколадного печенья, которое нам дали с лимонадом. Свое печенье я разделила, чтобы соскрести зубами белый крем с одной половинки. Только когда ветеринар мне подмигивает, я замечаю, что мои глаза наполнились слезами. Я думаю об уроке природоведения в школе, где нам рассказывали про Нила Армстронга, первого человека на Луне. Как Луна чувствовала себя, когда кто-то впервые взял на себя труд подобраться к ней поближе? Может быть, ветеринар тоже космонавт и наконец-то возьмет на себя труд проверить, сколько жизни осталось во мне. Надеюсь, это будет хороший разговор. Только вот я не знаю, из чего состоит хороший разговор – в любом случае в нем должно быть слово «хорошо», это вроде понятно. И мне нельзя забывать подолгу смотреть людям в глаза, ведь у того, кто слишком часто смотрит в сторону, есть секреты, а секреты хранятся в морозильном отделении головы, как пакеты с мясным фаршем: если вы достаете их, но ничего с ними не делаете, они портятся.
– У всех коров понос, хуже уже не будет, – говорит ветеринар в попытке нарушить тишину. Мать сжала руки в кулаки. Они лежат на столе, как свернувшиеся ежики. Я сказала Ханне, что они впали в спячку и скоро вернутся ползать по венам под нашими челюстями, как она иногда делает, стирая молоко из уголков нашего рта.
Затем дверь в гостиную открывается, отец выходит из кухни, расстегивая молнию на воротнике толстовки, и бросает пакет замороженного хлеба на столешницу. Подходит к столу и ест печенье большими укусами.
– Они приедут завтра, примерно к полднику, – говорит ветеринар. Отец стучит кулаком по столу. Печенье матери подскакивает на месте, она покровительственным жестом накрывает его рукой: если бы я была этим печеньем, я бы идеально легла в чашу ее руки.
– Чем же мы это заслужили? – спрашивает мать. Отодвигает стул и идет к столешнице.
Отец щиплет себя за нос, его пальцы как клипса для хлебного пакета: они не дают ему высохнуть из-за плача.
– А ну, идите наверх, – коротко говорит он. – Сейчас же.
Оббе зовет нас на чердак. Мы следуем за ним в его комнату, шторы все еще плотно задернуты. Во второй половине дня, в конце урока природоведения, учительница сказала, что, когда дышишь носом, воздух фильтруется маленькими волосками в носу. А вот когда дышишь через рот, все болезни сразу попадают внутрь без труда. Белль стала громко дышать через рот и вызвала этим смешки. Я посмотрела на нее с тревогой: если Белль заболеет, это будет конец нашей дружбы. Теперь я дышу только через нос, плотно сжав губы, и размыкаю их, только чтобы что-то сказать, хотя все реже и реже.
– Ты должна спустить штаны, Ханна.
– Почему? – спрашиваю я.
– Потому что это жизненно важно.
– Отцу нужны еще трусы для коровьего вымени?
Я думаю о тех, что на мне. Может, мать наткнулась на мои трусы под кроватью и увидела, что они твердые и желтые от высохшей мочи. Оббе поднимает брови, как будто я спрашиваю глупости. Затем качает головой.
– Я знаю, чем можно заняться.
– Опять со смертью? – спрашивает Ханна.
– Нет. Не со смертью. Это игра.
Ханна с нетерпением кивает. Она любит игры. Она часто играет в «Монополию» сама с собой на ковре в гостиной.
– Тебе нужно снять трусы и лечь на кровать.
Прежде чем я успеваю спросить, что он задумал, Ханна стягивает штаны и трусы до лодыжек. Я смотрю на щель между ее ног. Это место не похоже на булочку с кремом, о которой говорил Оббе.
Скорее на слизня, которого он однажды разрезал карманным ножиком за жуком-денщиком и из которого потекла слизь. Он садится на кровать рядом с Ханной.
– Теперь закрой глаза и раздвинь ноги.
– Ты подглядываешь, – говорю я.
– Нет, – говорит Ханна.
– Я видела, у тебя ресницы дрожат.
– Это от сквозняка, – говорит Ханна.
Я кладу руку ей на глаза, чувствуя, как ресницы щекочут мою кожу, и наблюдаю за Оббе, который берет банку колы и начинает ее трясти. Затем он подносит банку к щели между ног Ханны и раздвигает ее ноги как можно шире, так что становится видна розовая плоть. Он трясет банку еще несколько раз и подносит еще ближе к щели. Потом вскрывает банку, и кола брызжет тугой струей между ног Ханны. Ее бедра дергаются, она испускает стон. Но то, что я вижу в ее глазах, когда испуганно убираю руку, мне незнакомо. Никакой боли, в ее взгляде скорее покой. Она хихикает. Оббе трясет вторую банку и повторяет процедуру. Ханна широко раскрывает глаза, ее губы прижимаются к моей ладони, она нежно стонет.
– Тебе больно?
– Нет, все хорошо.
Затем Оббе отламывает язычок с одной из банок и прикладывает его к розоватому шарику, выступающему из щели Ханны.
Он слегка дергает за язычок, словно хочет открыть еще одну банку колы. Ханна стонет громче и извивается на пуховом одеяле.
– Прекрати, Оббе, ты делаешь ей больно! – говорю я. Моя потная сестра лежит на подушке, мокрой от газировки. Оббе тоже потеет. Он поднимает полупустые банки колы с пола и передает одну из них мне. Я жадно пью и вижу, что Ханна собирается надевать трусы.
– Подожди минутку, – говорит Оббе, – ты должна кое-что припрятать для нас.
